Сломить весеннее величие

*五里雾 - wǔlǐwù - «туман на пять ли» - запутанная ситуация; быть в растерянности

— Высокопоставленный чиновник императорского двора - хуже собаки у ворот Западной службы. Поистине абсурдно!

— Ладно, ладно. Как поживают господин Чжоу и господин Чжао?

— Все хорошо. Вот только господина Чэня незаслуженно обидели публичным унижением от Чу Минкэ.

...

В кабинете было очень темно, горела лишь одна одинокая лампа размером с горошину. Четверо сидели за столом, переглядываясь и вздыхая.

Половина лица Чэнь Луньда сильно опухла. Его лицо было обмотано повязками с лекарственными травами для снятия отёков. Он, полулежа в кресле, выглядел на десять лет старше, полностью утратив вчерашнюю живость.

Чэнь Луньда с трудом приоткрыл рот, издав невнятный звук:

— Со мной всё в порядке...

То, что с ним все в порядке, было ложью. Вздутие на его лице уже значительно спало, но прошлой ночью вид был ужасным: лицо было опухшим, как у свиньи, и когда его привезли обратно в поместье, даже его жена, прожившая с ним много лет, не узнала его. Чу Минкэ ударил его с такой силой, что едва не выбил несколько зубов. При одной мысли об этом Чэнь Луньда почувствовал гнев:

— Эта кастрированная собака - настоящее проклятие!

— Я слышал, сейчас по всему городу ходят слухи, что Чу Минкэ схватил нас и привёл в Западную службу из-за старых дел пограничной конницы Юйлинь восемнадцатилетней давности...

— Абсурд! Динъюаньхоу умер восемнадцать лет назад, а пограничная конница Юйлинь давно полностью уничтожена. Какое это имеет отношение к нам?

— Это же тяжкое преступление – замышлять восстание. Какая разница, восемнадцать или двадцать восемь лет....

— Это замышление восстания до сих пор вызывает много вопросов. Клан Шань - все как один верные и доблестные, поколениями командовали пограничной конницей, охраняя заставу Яньмэнь...

Чэнь Луньда тут же хлопнул по столу и, стиснув зубы, крикнул:

— Верные и доблестные? Что за чушь!

Двое других тут же начали подмигивать друг другу, намекая, чтобы тот замолчал, и одновременно начали льстить:

— Если говорить о верности и доблести, кто может сравниться с господином Чэнем? Если бы не отец господина, который, настояв на своем, возглавил поход на север и остановил врага у реки Керулен, откуда бы взялись последующие заслуги Динъюаньхоу?

После этого случая люди поняли: методы Западной службы жестоки и бесцеремонны. Они кусают, как бешеная собака, и если они на кого-то нацелились, тем обязательно придется заплатить определённую цену. Независимо от того, какие у них были скрытые намерения раньше, теперь они – саранча, связанная одной веревкой. Их дочерей во дворец не отправляют, но у Чэнь Луньда есть опора – наложница Чэнь, поэтому им оставалось только льстить ему.

Один из них хитро прищурился и рассмеялся:

— Если говорить честно, всё это из-за великой почтительности наложницы Чэнь, которая все время думает о господине Чэне.

Остальные также подхватили:

— Да, да, это правда. Наложница Чэнь такая добродетельная и любимая Императором.

Когда речь зашла о дочери, Чэнь Луньда, прикрыв лицо, с трудом улыбнулся, но всё же сказал с ехидством:

— Куда уж ей до Императорской благородной супруги, у которой есть такая хорошая собака, как Чу Минкэ.

В темноте за пределами стола, куда не достигал свет, хорошая собака Императорской благородной супруги молча стояла за ширмой, бесстрастно слушая о своей дурной репутации.

Хотя Цзиньи-вэй уже ушли, Чэнь Луньда всё ещё не осмеливался проявлять легкомыслие. Он тайно пригласил людей, но даже не зажёг свет, поэтому им пришлось вести дела в темноте. Он не ожидал, что настоящая опасность находилась всего в одном шаге от него, за ширмой. Если бы Чу Минкэ захотел, он мог бы бесшумно убить этих четверых в любой момент.

Свет масляной лампы падал на ширму, пропуская лишь очень маленький луч света. Чу Минкэ, застыв, смотрел на этот крошечный луч. Вдруг он услышал, как Хэлянь Чжао, стоявший рядом, рассмеялся и прошептал:

— Господин, они вас ругают.

Чу Минкэ промолчал, а Хэлянь Чжао продолжал:

— Господин даже не злится, почему же вы тогда так вспыльчивы со мной?

Его тихий голос звучал почти у самого уха Чу Минкэ. Если бы он чуть отстранился, то уже было бы невозможно разобрать, что он говорит. В комнате никто не услышал его. Чэнь Луньда продолжал:

— Собака, пользующаяся покровительством хозяина*. Если нельзя избавиться от хозяина, неужели нельзя убить собаку?

*狗仗人势 - gǒu zhàng rén shì - «собака пользуется покровительством человека» - распоясаться под защитой сильного покровителя

Тут же кто-то встревоженно воскликнул:

— Господин Чэнь, будьте осторожны в своих словах! Это же Императорская благородная супруга...

— Ради Его Высочества Вана Юя, что с того, что она Императорская благородная супруга? Не забывайте, хотя у неё нет собственных детей, Ван Шэн должен звать её матерью! — Чэнь Луньда выдохнул, — у Императора мало наследников: второй сын умер в младенчестве, и сейчас только Ван Шэн может потягаться с Его Высочеством.

— Но Его Высочество - самый добродетельный и справедливый человек в этом мире. Он восемнадцать лет отказывался верить, что Динъюаньхоу замышлял измену. Хоть он и не говорил об этом вслух, в душе он защищал семью Шань. Как такой искренний человек может жестоко разорвать отношения с Ваном Шэном?

— Хотя Ван Юй не является сыном Императрицы, он всё же должен называть Динъюаньхоу своим дядей. Их отношения, естественно, отличаются от обычных и не сравнятся с другими.

— Как бы то ни было, — процедил Чэнь Луньда сквозь зубы, — ни в коем случае нельзя просто так спускать это Чу Минкэ с рук.

В комнате на мгновение воцарилась тишина, затем послышался ещё один осторожный голос:

— Господин Чэнь, вы действительно делаете это ради Его Высочества?

— Что за вздор ты говоришь!

Чу Минкэ, молча слушая за ширмой, почувствовал, как к нему приближается обжигающий жар. Хэлянь Чжао наклонился и прижался к нему.

Очевидно, по сравнению с тем, чтобы слушать чужие обсуждения, как разобраться с Чу Минкэ, Хэлянь Чжао больше интересовало, как разобраться с ним самим. Он прижался к ещё не зажившей левой щеке Чу Минкэ и спросил:

— Откуда, в конце концов, на лице господина эта рана?

Губы Хэлянь Чжао коснулись щеки. Сухие, потрескавшиеся губы задели мелкие раны на лице, вызывая жгучую боль. Чу Минкэ согнул локоть, чтобы оттолкнуть его, но Хэлянь Чжао уже видел его насквозь. Он схватил его локоть одной рукой и сжал в ладони:

— Я не собираюсь проигрывать дважды на одном и том же месте.

Говоря это, он притянул Чу Минкэ к себе, провел ладонью вверх по руке, сжал его запястье и, подавив его попытки вырваться, прижал его к себе.

Дыхание юноши было таким горячим, что Чу Минкэ задрожал. Он боролся в темноте, но не решался применить силу. За ширмой продолжали строить расчёты. Он услышал, как кто-то сказал, что евнух Линь и Чу Минкэ давно в разногласиях.

Очень странно: они виделись всего несколько раз, но Хэлянь Чжао, казалось, уже полностью изучил его. Чу Минкэ почувствовал, как тот улыбается. Грудь юноши, тесно прижатая к нему, слегка сотрясалась от смеха в темноте.

Хэлянь Чжао был подобен зверю, который питался страхом и наслаждался трепетом Чу Минкэ. Он позволял Чу Минкэ бороться, а затем подавлял его абсолютной силой, ощущая нарастающее нетерпение и беспокойство.

Внезапно беззвучно боровшийся Чу Минкэ замер. Он медленно повернул голову и спросил:

— Что это?

Хэлянь Чжао позади него опасно прищурился. Он воспользовался моментом, чтобы снова прижать почти вырвавшегося Чу Минкэ к себе. Горячее и обжигающее прикосновение через штаны и одеяние легло на талию, что очень напугало Чу Минкэ:

— Что это...

Голос Чу Минкэ от испуга стал на тон выше. Хэлянь Чжао тут же зажал ему рот рукой и, закрыв глаза, вдохнул легкий аромат на его шее и с улыбкой ответил:

— Конечно, то, что есть у всех мужчин. Господин и сам знает, зачем спрашивает?

Он почувствовал, как Чу Минкэ в его объятиях снова замер. На этот раз не от беспокойства и страха. Он с недоумением открыл глаза и нахмурился, но в следующую секунду встретил гневный отпор Чу Минкэ.

— Одной Восточной службы недостаточно. Если удастся заручиться поддержкой Цзиньи-вэй...

— Нельзя. Кун Цунъюй – крыса, которая долго оглядывается по сторонам*. Хотя он и признал Линь Дэна своим ифу, он все же очень близок с Чу Минкэ.

*首鼠两端 - shǒushǔ liǎngduān - «крыса, которая, выходя из норы, долго оглядывается во все стороны» - проявлять нерешительность, колебаться

— Господин Чжао прав. Боюсь, сейчас ни Линь Дэн, ни Чу Минкэ не смогут полностью контролировать этого человека.

...

Разговор в комнате продолжался. А там, где четверо не могли видеть, Чу Минкэ и Хэлянь Чжао безмолвно обменялись десятками ударов. Здесь состоялась их вторая официальная схватка. В прошлый раз это было во дворце Фэнтянь: тогда Чу Минкэ нанес решающий удар, вышвырнув Хэлянь Чжао как мусор.

И сейчас тот делает старые унижения белыми как снег*. Чу Минкэ был укрощен им этой ночью. Его руки были цепями, а тело - очерченной клеткой. Чу Минкэ был заперт в ней, прижавшись спиной к стене, а грудью к нему.

*一雪前耻 - yī xuě qián chǐ - «сделать старые унижения белыми как снег» - воздать по заслугам, свести счеты; отмщение

— Я же говорил, — прошептал Хэлянь Чжао ему на ухо, зажимая Чу Минкэ между своей грудью и стеной, — я не потерплю поражения дважды на одном и том же месте.

Низкий голос юноши эхом отдавался в ушах, обволакивая Чу Минкэ и заставляя его видеть и слышать только Хэлянь Чжао.

Он, протянув руки, взял лицо Хэлянь Чжао в свои ладони и прижал два пальца к его губам. Они были очень близко: дыхание сплеталось, груди соприкасались. Тело Хэлянь Чжао было таким горячим, что при первом же прикосновении Чу Минкэ почувствовал жар.

Тяжёлое дыхание обжигало его пальцы, словно огонь. Пальцы Чу Минкэ были как свеча, которая начала плавиться от огня. Хэлянь Чжао, прикусив его пальцы, втянул их в рот, нежно посасывая и облизывая языком.

В тусклом свете комнаты его глаза сияли, словно у маленького зверька, который принес в свою нору редкое сокровище. Чу Минкэ согнул пальцы, двигая их во рту Хэлянь Чжао. Ногти стучали о зубы, издавая глухие звуки. Хэлянь Чжао втянул его пальцы еще глубже. Мягкое прикосновение пальцев заставляло всё его тело онеметь. Под взглядом Хэлянь Чжао он достиг иного рода оргазма.

Его дыхание стало тяжёлым. Хэлянь Чжао выпустил его пальцы. В темноте слюна растягивалась серебряной нитью, повиснув на пальцах и губах. Хэлянь Чжао крепко обхватил Чу Минкэ, обжигающее прикосновение тёрлось о низ живота. Сердце билось так быстро, как будто били в барабаны. Прижатый к стене Чу Минкэ запрокинул голову, тяжело дыша.

С другой стороны ширмы начали говорить о прибывших чиновниках, о Ване Юе, о состязании по стрельбе из лука, о Императорской конюшенной палате. В хаосе Чу Минкэ пытался уловить услышанные секреты, разделяя их вместе с Хэлянь Чжао. Они возбуждали друг друга под воздействием страсти и двусмысленности. Каждое движение было неслучайным.

Наконец, единственная масляная лампа погасла. Одновременно с этим послышался звук открываемой двери и удаляющиеся шаги. Чу Минкэ повернул голову, чтобы посмотреть, но Хэлянь Чжао схватил его за подбородок и силой повернул голову обратно.

Теперь здесь остались только они двое. Хэлянь Чжао, подняв его, подхватил под бедро и прижал к стене, издав тихий глухой звук. Он прижался к Чу Минкэ, кусая зубами пуговицы его одежды, застёгнутые до самой шеи.

Он был подобен нетерпеливому льву, который завоевал партнёра в жестокой схватке. Не успев умерить свою ярость и жестокость, он вернулся в своё логово с желанием и нетерпеливо бросил его на землю. Не обращая внимания на его отчаянное сопротивление и безумные попытки вырваться, он неудержимо рвался вперёд. Первобытное желание побуждало его к завоеванию. Чу Минкэ был тем, кого он собирался завоевать.

Чу Минкэ протянул руку, пытаясь оттолкнуть его голову, прижавшуюся к шее. Большим пальцем он надавил на жизненно важную точку на шее. Хэлянь Чжао, слегка приподняв голову, опустил глаза, чтобы посмотреть на него, а затем, скрыв всю свою жестокость, соблазнил его хриплым голосом:

— Помоги мне. Господин, помоги мне.

Одной рукой он придержал талию Чу Минкэ, другой взял его руку и повёл её вниз. Чу Минкэ отдёрнул руку, обожженный жаром. Хэлянь Чжао схватил его руку и снова потянул вниз.

Подол манпао накрыл их плотно прилегающие бёдра, после чего его немного приподняли. Чу Минкэ беспокойно шарил руками и в панике схватил яшмовую подвеску на поясе Хэлянь Чжао. Он, казалось, всегда носил эту подвеску с собой.

Лёгкий холод яшмы заставил Чу Минкэ вздрогнуть. Он оттолкнулся от стены и попытался оттолкнуть Хэлянь Чжао, однако тот схватил его протянутую руку и снова потянул вниз. Всё его тело горело. Ладони и тыльные стороны рук были настолько горячими, словно собирались загореться. Чу Минкэ чувствовал, что вот-вот растает.

Ночь, похоже, была уже глубокой. Вокруг было тихо, слышно было лишь прерывистое дыхание друг друга. В темноте Чу Минкэ чувствовал страх. Он не знал, откуда исходило это незнакомое ощущение - почему его тело дрожит, а разум туманится. Сердце Хэлянь Чжао, казалось, билось в его груди. Он дрожащей рукой попытался высвободить свою руку, но Хэлянь Чжао снова крепко прижал её.

Хэлянь Чжао, тихо рыча, прижался к его шее, влага намочила его ладонь. Чу Минкэ наконец вырвался из его хватки и, тяжело дыша, растерянно спросил:

— Ты... Ты что, помочился...

Хэлянь Чжао тихо засмеялся и, зарывшись лицом в его шею, ответил хриплым голосом:

— Господин, я не помочился, я получил удовольствие.

Чу Минкэ в панике сбежал.

Он наконец понял, что это было. В шоке и недоверии он поспешно бросился обратно в Западную службу. Дежурные стражники, держась за мечи, дремали, стоя у стены. Его возвращение разбудило их, заставив содрогнуться. Стражники поспешно поправили головные уборы и, упав на колени, громко прокричали:

— Надзиратель!

Чу Минкэ молчал, тяжело дыша. Его правая рука, свисающая вдоль тела, мелко дрожала. Остальные стражники, услышав шум, бросились к нему. Увидев, что рука Чу Минкэ чем-то испачкана, они поспешно принесли горячую воду, чтобы вымыть её. Но, увидев, чем была испачкана его рука, они резко остановились и в ужасе широко раскрыли глаза.

Чу Минкэ только тогда пришёл в себя. Он тут же отдёрнул руку и дал пощёчину стражнику.

Он ударил со всей силы. Стражник упал на землю и тут же потерял сознание, а деревянная миска с горячей водой упала на пол с громким стуком, и вода разлилась по полу, испуская пар.

Дежурный ночной смены даже не успел надеть головной убор. Он, одной рукой придерживая пояс, а другой - мешковатые штаны, босиком выбежал из комнаты.

Чу Минкэ перевёл дыхание - его взгляд был острым, как нож. Когда он посмотрел на дежурного, казалось, будто он хочет подвергнуть его линчи*. Дежурный поспешно пал на колени и, дрожа, прокричал:

*Линчи - особо мучительный способ смертной казни путём отрезания от тела жертвы небольших фрагментов

— Надзиратель!

— Чем ты сейчас занимался? — Чу Минкэ поднял глаза и взглянул на комнату неподалёку. Дверь была чуть приоткрыта, с небольшой щелью, сквозь которую смутно виднелись ярко-красный шёлковый лиф и нежная, белая кожа. Выражение лица Чу Минкэ тут же изменилось. Он ударил дежурного ногой, опрокинув на землю, и прикринул, — я спрашиваю, чем ты занимался?!

— Ваш подчиненный... Ваш подчиненный...

Не все в Западной службе были евнухами. Проводить время с куртизанками было обычным делом. Дежурный никак не мог понять, чем он так разозлил Чу Минкэ. От страха он весь дрожал, не в силах вымолвить ни слова. Он попытался встать, но Чу Минкэ снова его пнул. Некрепко завязанные штаны сползли, обнажив белое нижнее бельё.

Чу Минкэ смотрел на него в упор. Суставы его правой руки захрустели. Гнев поднимался от пяток прямо ко лбу, заставляя его почти потерять рассудок.

Он посмотрел на других стражников, словно бесцеремонный злой дух. Затем указал пальцем на дежурного, лежащего на земле, и, стиснув зубы, сказал:

— Отрежьте ему всё.