Сломить весеннее величие

К тому времени, как Чу Минкэ вышел из Цяньцингуна, снег уже прекратился. Тонкий слой снега лежал на широкой площади перед воротами дворца и под светом дворцовых фонарей отражал яркое сияние красного цвета.

Младший евнух, дежуривший у ворот, поспешно подошел, чтобы накинуть на его плечи накидку, а затем с обжигающей грелкой в руках встал рядом, почтительно готовый принять стрелу из его руки.

Чу Минкэ стоял на ветру. Холодный ночной ветер окрасил кончик его носа в красноватый цвет. Он сжал острый наконечник стрелы, которую держал в руке, затем слегка отмахнулся от грелки и медленно пошел прочь со стрелой.

Снега было немного, поэтому, ступая по нему, не было слышно хруста, как зимой. Вместо этого он таял на подошвах обуви, превращаясь в воду и увлажняя его черные парадные сапоги, и снизу вверх повеял холодок.

Десять евнухов следовали за ним, разделившись на две стороны. Их шаги были быстрыми, но не беспорядочными.

Внезапно сзади раздался крик. Чу Минкэ, остановившись, слегка повернул голову и посмотрел назад - его взгляд прошелся по сгорбленным евнухам.

К ним в спешке приближался отряд Цзиньи-вэй. Во главе шел человек в ярко-алом, роскошном фэйюйфу, на поясе у него висела сючуньдао*. С руками обезьяны**, тонкой талией и длинными ногами, он подошел большими шагами.

*Сючуньдао - это оружие, которое носили Цзиньи-вэй и Императорская гвардия при династии Мин. Форма оружия похожа на обычную поясную саблю эпохи Мин, но клинок короче и имеет изогнутую форму **猿臂 - yuánbì - «[длинные и ловкие] руки обезьяны» - о ловкости, маневренности

Евнухи тут же расступились по обе стороны, освобождая путь на длинной улице. Стражник Цзиньи-вэй подошел к Чу Минкэ, поднял руку, лежавшую на рукояти меча, и отдал честь:

— Ваше Высочество.

Он был намного выше Чу Минкэ, но при поклоне склонился очень низко. Чу Минкэ слегка опустил глаза - длинные ресницы закрывали их, из-за чего прочитать эмоции в его глазах становилось все более невозможным. Долгое время он молчал, а затем сказал:

— Командующий Кун, давно не виделись.

Кун Цунъюй, выпрямившись, посмотрел на него и улыбнулся:

— Почему Его Высочество вышел так поздно?

Чу Минкэ, стоявший перед ним, не ответил, лишь посмотрел на него с насмешливой полуулыбкой. Его взгляд, направленный на Кун Цунъюя, был полон подозрения и пристального изучения, заставив того внутренне напрячься. Голос Кун Цунъюя стал тревожным:

— Ваше Высочество...

Услышав изменение в его голосе, Чу Минкэ слегка улыбнулся, но глаза по-прежнему оставались холодными:

— Какое тебе до этого дело? Линь Дэн, в конце концов, предок этого дворца. Сам вернулся в Церемониальное управление, а своим людям приказал расспросить меня.

Услышав это, лицо Кун Цунъюя резко изменилось:

— Что вы имеете в виду, Ваше Высочество? Ваш покорный слуга только что вернулся из палаты Хуэйтун, я еще не был в управлении и не видел ифу*.

*Ифу - названый отец

— Ифу, — медленно и со смехом повторил Чу Минкэ, — у вас, отца и сына, одно сердце. Внешне вас неслышно, но за спиной используете любые грязные трюки, действуя тайно и скрытно, словно крысы в сточной канаве.

К концу его речь замедлилась, каждое слово произносилось четко, с оттенком недовольства и предупреждения, отчего Кун Цунъюй в холодную ночь покрылся потом:

— Ваш покорный слуга не понимает, о чем вы, должно быть, случилось какое-то недоразумение...

По длинной улице пронесся ветер, неся с собой леденящий холод после снега и развевая полы одеяния Чу Минкэ, обнажив спрятанные под ним руки. Он сверху донизу оглядел Кун Цунъюя, наслаждаясь его дрожью и напряжением. Затем он, шагнув на полшага вперед, повернул запястье и заостренным концом стрелы, нагретой теплом его тела, приподнял подбородок Кун Цунъюя.

Холодно блестящий в сумерках наконечник стрелы упирался прямо в горло Кун Цунъюя. Тот запрокинул голову - в его глазах читались тревога и ужас. Кун Цунъюй сглотнул, его кадык дернулся, и он хрипло произнес:

— Ваше Высочество...

Чувство прохлады поднималось снизу вверх по ногам. Чу Минкэ не хотел много напрасно говорить, поэтому он перешел сразу к делу, прямо спросив:

— Почему сегодня, когда в столицу прибыли чиновники из Вэйсу, я рассредоточил Цзиньи-вэй по всему городу?

— Разумеется... — кадык Кун Цунъюя снова дернулся. Чу Минкэ находился очень близко, так что он мог ясно рассмотреть его изогнутые вверх брови, густые длинные ресницы и черные глаза. Он даже мог почувствовать пробирающий до костей аромат зимней сливы, исходящий от Чу Минкэ. Тревога и ужас постепенно сменялись беспокойством и напряжением. Он, уставившись на Чу Минкэ, продолжил, — чтобы предотвратить любые промахи и гарантировать полную безопасность.

Наконечник стрелы подался еще немного вперед, ледяное острие посреди ночи источало неприятный металлический запах. Оно прокололо кожу на его горле, и выступила кровь.

Кун Цунъюй незаметно сжал кулаки и услышал вопрос Чу Минкэ:

— Собрание с целью замышления мятежа - это и есть твоя полная безопасность?

Едва ощутимая боль поднималась вверх по горлу, вызывая у Кун Цунъюя покалывание. Он непроизвольно схватил руку Чу Минкэ, державшую стрелу, и поспешно сказал:

— Это дело не имеет отношения к Цзиньи-вэй...

«Хлоп!»

Пламя факелов и фонарей отбрасывало тень Кун Цунъюя, склонившего голову. Чу Минкэ, стоя на месте, сказал:

— Следующего раза не будет.

Сразу после этого он протянул руку и, схватив Кун Цунъюя за воротник, резко притянул его к себе:

— Я прекрасно знаю о твоих мелких замыслах, не стоит торопиться демонстрировать мне свою преданность. На этот раз я отпущу тебя из-за старой привязанности. Но если попадешься мне снова, заставлю тебя выплюнуть все выгоды, которые ты успел сегодня проглотить.

Сказав это, он разжал руку, резко оттолкнул Кун Цунъюя от себя и, не оглядываясь, повернулся и пошел по длинной улице. Евнухи, оставшиеся позади, переглянувшись, посмотрели на лицо Кун Цунъюя, а затем, держа фонари, поспешно последовали за Чу Минкэ.

Когда тот ушел, остальные Цзиньи-вэй окружили Кун Цунъюя. Тот поднял руку, чтобы стереть кровь с горла, затем опустил глаза и долго смотрел на стрелу, прежде чем поднести ее к лицу и слегка вдохнуть ее аромат.

Небольшой снегопад быстро начался и так же стремительно закончился; всего за один час он исчез без следа. Чу Минкэ, ступая по влажной дороге, вошел во дворец Чанлэ. В дворцовых фонарях вдоль дороги изредка раздавался треск лопнувших фитилей, короткие хлопки, которые тут же заглушались доносившимся из зала грохотом.

Несколько придворных служанок толпились у дверей зала, окружив придворную служанку с окровавленной головой, в панике пытаясь прижимать рану и остановить кровь. Увидев Чу Минкэ, придворная служанка, не обращая внимания на кровь, прикрывая лоб, поднялась с пола и, ступая по осколкам, поспешно шагнула вперед, воскликнув:

— Ваше Высочество! Ваше Высочество! Вы наконец пришли!

Молодые служанки, окружавшие ее, робко последовали за ней, тихо называя ее тетушкой Шу Минь, а затем поклонились Чу Минкэ. Тот даже не удостоил их взглядом, лишь мельком взглянул на придворную служанку по имени Шу Минь и спросил:

— Что случилось с госпожой?

— Ваша слуга не знает. Гунчжу* разгневалась, как только вернулась с банкета, и никого не слушает. Она уже разбила много вещей.

*Гунчжу - дочь императора, принцесса

Когда она говорила это, рана на ее лбу снова начала кровоточить - кровь потекла в ее глаза и на переносицу, отчего зрелище было весьма ужасающим.

Чу Минкэ отозвался, снял накидку и вошел во дворец, как раз вовремя, чтобы встретить летящую в него голубую фарфоровую вазу, сопровождаемую пронзительным криком Императорской благородной супруги:

— Убирайтесь! Вон отсюда!

Сзади раздались испуганные вскрики дворцовых служанок. Фарфоровая ваза в мгновение ока была раздавлена в порошок - мелкие осколки с грубым порошком попали ему в лицо. Чу Минкэ прищурился и продолжил идти вперед.

После грохота от разбитой вазы в зале воцарилась тишина. Чу Минкэ дошел до расшитой кровати и без возражений наклонился, взял из рук Императорской благородной супруги лакированную благовонную шкатулку и тихо произнес:

— Госпожа.

Не дожидаясь, пока он закончит, Императорская благородная супруга подняла руку и изо всех сил ударила его по безупречному лицу.

В зале воцарилась мертвая тишина, только звонкий звук пощечины разнесся эхом. Затем дворцовые служанки и евнухи упали на колени, глухо стукнув коленями о пол, создавая хаотичный и шумный гомон:

— Умерьте гнев, госпожа! Умерьте гнев, госпожа!

Императорская благородная супруга была по-настоящему в ярости. Ее тело дрожало от гнева, прекрасные глаза были широко раскрыты, а взгляд был подобен ножу, желающему срезать плоть с тела Чу Минкэ.

Тот стоял неподвижно. Через мгновение Чу Минкэ, коснувшись языком припухшей красной щеки, внезапно рассмеялся, взял руку Императорской благородной супруги и, присев перед расшитой кроватью, тихо сказал:

— Если госпожа сердится, бейте слугу хоть до смерти, только не повредите своего тела. Эти две нежные руки прекрасны, как молодые побеги, что же мы будем делать, если они пострадают?

Та, глубоко вздохнув, посмотрела вниз. Чу Минкэ запрокинул голову, глядя на нее блестящими глазами, словно щенок, стремящийся угодить хозяину. Императорская благородная супруга, отдернув руку, ущипнула его за щеку, придерживая подбородок ладонью, и погладила его покрасневшую щеку, словно гладила собаку.

— Больно?

— Не больно, — Чу Минкэ слегка повернул лицо, чтобы потереться о ее руку, — госпожа, не сердитесь больше.

Уголок губ Императорской благородной супруги скривился в холодной усмешке. Она, наклонившись, приблизилась, и ее пахнущее духами дыхание коснулось щеки Чу Минкэ. Она гневно процедила:

— Убирайся и стань на колени.

Уже миновал час собаки*, а во дворце Чанлэ то и дело слышались удары хлыста. Крепкий змеиный кнут взвивался в воздухе во все стороны, со свистом рассекая ветер, и один удар за другим обрушивался на спину Чу Минкэ.

*Час собаки – время с 7 до 9 вечера

Дворцовые служанки и евнухи вокруг не выдержали и отвернулись. Чу Минкэ с прямой спиной стоял на коленях посреди зала. Он позволял Императорской благородной супруге безумно изливать свой гнев, не издав ни звука.

Опустился удар хлыста, а за ним последовал разгневанный голос:

— Зачем ты его победил? Кто разрешил тебе его побеждать!

— Ты меня не слушаешь! Ты меня не слушаешь! — удары кнута сопровождались руганью Императорской благородной супруги - она была в ярости. Совершенно не обращая внимания на усталость руки, она снова замахнулась, — вы всегда выигрываете, вы, люди Центральных равнин, всегда выигрываете! Разве этого недостаточно?!

В ее голосе появилась обида, она прокричала сквозь зубы:

— Ты вырос, и твои крылья окрепли! Ты хочешь улететь сам, да?!

— Ты наглец! Расхрабрился! Ты забыл, что говорил мне тогда?!

Она пронзительно закричала, удары хлыста становились все сильнее. Руки Чу Минкэ, опущенные, сжались в кулаки, на тыльной стороне рук вздулись вены, но он по-прежнему не издал ни звука.

Императорская благородная супруга изо всех сил нанесла последний удар. Увидев, как на его белой легкой одежде проступили пятнышки крови, она снова замахнулась, а затем отбросила змеиный кнут. Отступив на два шага, словно обессиленная, она наклонилась и обняла его, закатав рукава и начав вытирать пот с его лба. Ее голос дрожал от мольбы:

— Минкэ, Минкэ! Не вини меня, не вини меня...

Спина горела от боли. Императорская благородная супруга прижалась к нему, принося другое, странное ощущение. Чу Минкэ, закрыв глаза, схватил ее руку, прижатую ко лбу, а затем повернулся и помог ей встать с пола.

— Госпожа, ваш слуга не забыл и никогда не забудет.

Он сжал свои сухие, побелевшие губы и помог Императорской благородной супруге сесть на расшитую кровать. Стоявший рядом младший евнух оказался очень проницателен и немедленно подал парадное одеяние, расшитое драконами, чтобы прикрыть пятна крови на его спине.

— Больно? Хороший мальчик... Я причинила тебе боль? Не вини меня... Минкэ, хороший мальчик...

— Не больно, госпожа желает мне добра.

Императорская благородная супруга, сев на расшитую кровать, бессвязно лепетала, сжимая его руку:

— Это я слишком поторопилась, это я виновата. Но они... Они на стороне Вана Юя, эти четверо... Четыре мятежника, осмелились пойти против меня... Убей их! Я хочу, чтобы ты убил их!

Чу Минкэ застегнул пуговицы на своей одежде, одну за другой, до самой верхней. Затем, запрокинув голову, он ослабил воротник, вернулся к ложу, снова опустился на колени и, взяв руку Императорской благородной супруги, успокоил ее:

— Пока нельзя их убивать. Мне нужно использовать их как наживку, чтобы выловить большую рыбу.

— После того, как дело будет сделано, убей их.

Императорская благородная супруга посмотрела на него, стиснув зубы:

— Посмотрим, с чем теперь, без отца Чэнь Лунда и поддержки Вана Юя, наложница Чэнь сможет со мной бороться.

Чу Минкэ, разминая ее уставшую правую руку, спокойно сказал:

— Что она, наложница Чэнь, из себя представляет по сравнению с госпожой.

Императорская благородная супруга откинулась на подушку, позволяя ему делать свое дело:

— Император ее любит, что тут поделаешь?

Грубый и сильный большой палец юноши надавливал на ее ноющую ладонь, нажимая на акупунктурные точки. Толстая мозоль на подушечке его пальца терлась о нежную плоть ладони, вызывая одновременно боль и зуд, а кожа в месте касания становилась обжигающе горячей – слишком интимно и двусмысленно.

Но Чу Минкэ сохранял невозмутимость. Он пошел дальше от ладони вверх, двумя пальцами отодвинул рукав и цунь за цунем принялся растирать гладкую кожу на руке.

Императорская благородная супруга слегка прикрыла глаза, иногда издавая довольные, легкые постанывания. Долгое время стояла тишина, прежде чем Чу Минкэ сказал:

— В любом случае, наложница Чэнь не может родить ребенка, какая бы у нее ни была знатная родословная. Пока этот слуга здесь, госпожа и Его Величество могут быть спокойны.

Императорская благородная супруга, лежавшая на подушках, внезапно открыла глаза. Она перехватила руку Чу Минкэ и, притянув его к себе, произнесла угрожающим тоном:

— Она не может родить ребенка, а другие? Я слышала, в Сливовом саду есть служанка, уже на четвертом месяце беременности.

— Мне все равно, чей это ребенок. Иди сейчас же и убей ее.