Соль

Глава 2. Сборы

Перед отъездом Мейрис стояла посреди своей комнаты — той самой, где одноклассники крестились, проходя мимо, а учителя старались не смотреть ей в глаза дольше пяти секунд.

Комната была маленькой, но уютной. Стены выкрашены в тёплый серый, на полу — потёртый ковёр, на столе — стопка исписанных тетрадей. Это были её рассказы. Десятки, сотни страниц, исписанных мелким, нервным почерком. Она писала с детства — истории о том, как одинокие девочки находят свой дом, как проклятия оказываются благословениями, как тёмные силы на самом деле просто ждут, чтобы их поняли.

Все её рассказы заканчивались хорошо. Даже те, где кто-то умирал. Потому что Мейрис верила: в каждой смерти есть смысл. И в каждом конце — новое начало.

Она сняла со стены самый первый рассказ — написанный в десять лет, на бумаге с единорогами. «Девочка и море». О том, как героиня уплывает на закат и находит город, где её никто не боится.

— Я нашла этот город, — прошептала Мейрис и сунула тетрадь в рюкзак.

В дверях стояла мать. Женщина с такими же серыми глазами, но с более глубокими морщинами и сломанной волей. Она смотрела на дочь, и в её взгляде было то, что бывает у людей, которые любят, но устали любить.

— Ты не ведьма, — повторила мать. Тысячный раз. — Ты просто…

— Неудачница, знаю, — закончила Мейрис. — Ты уже говорила.

— Я хотела сказать «особенная».

Мейрис замерла. Это было новое слово. Мать никогда не называла её особенной. Странной — да. Трудной — постоянно. Беспроблемной — никогда, потому что Мейрис всегда была проблемой, даже когда молчала.

— Я не хочу быть особенной, — сказала Мейрис. — Я хочу быть одна.

Мать кивнула. И вышла. Не попрощалась. Не поцеловала в макушку. Просто ушла на кухню и включила чайник — механический, старый, который шумел так громко, что заглушал любые прощания.

Мейрис осталась одна с рюкзаком, переноской и кошкой.

Роса сидела в переноске и молчала. Обычно Роса разговаривала — мяукала требовательно, долго, со сложной интонацией, будто спорила. Она была серой, пушистой, с зелёными глазами и привычкой спать на клавиатуре, когда Мейрис пыталась работать. Её назвали Росой потому, что в день, когда Мейрис нашла её котёнком под дождём, вся трава была мокрой от росы — или от слёз, Мейрис уже не помнила.

Сегодня Роса молчала и смотрела в сторону моря, которого ещё не видела. Глаза у неё были широко открыты, уши — напряжены. Она готовилась. Знала то, чего не знала Мейрис.

— Что ты чувствуешь? — спросила Мейрис, присев перед переноской.

Роса моргнула. Один раз. Медленно. Это означало: «Всё будет хорошо. Или нет. Но это будет интересно».

Мейрис взяла переноску, рюкзак и ключи. Вышла из комнаты, не оглядываясь. В коридоре она на секунду задержалась — услышала, как мать плачет на кухне под шум чайника. Но не вернулась.

Потому что некоторые двери закрываются только один раз.