•4•
Крыша была старая, с черепицей, помнившей еще викторианскую эпоху. Мэри выбрала это место не случайно - здесь, на высоте семи этажей, ветер уносил запахи города, и вампирский слух не так страдал от какофонии.
- Закрой глаза, - сказала она.
Эла стояла на краю, балансируя на пятках. Холодный ноябрьский ветер трепал ее волосы.
- Если я закрою глаза, то свалюсь.
- Не свалишься. У тебя теперь моя кровь. Вестибулярный аппарат как у кошки. Закрывай.
Эла вздохнула и закрыла глаза. Мир не исчез - он просто сменил настройки. Запахи стали картой: выхлопные газы слева, чей-то ужин этажом ниже, мокрый асфальт после недавнего дождя. Звуки превратились в объемную модель: женщина ругается по телефону в доме напротив, мышь скребется на чердаке, голубь чистит перья.
- Слышишь тишину? - голос Мэри звучал внутри головы, хотя она стояла в нескольких метрах.
- Тишину? Тут столько звуков...
- Тишина - это промежуток между ними. Найди паузу между ударами моего сердца.
Эла прислушалась. Сердце Мэри билось медленно, как метроном, настроенный на траурный марш. Раз в десять секунд. Ту-ум.
- Нашла?
- Да. Там... пусто.
- Это и есть тишина. Она твой щит. Когда звуков слишком много, уходи в нее. Теперь открой глаза.
Эла открыла. Мир снова стал ярким, почти невыносимо детальным.
- Зачем ты меня тренируешь? - спросила она. - Ты ведь могла просто запереть меня в квартире на месяц.
Мэри подошла к краю крыши и села, свесив ноги вниз. Жест настолько человеческий, что Эла на мгновение забыла, с кем говорит.
- Когда меня обратили, - сказала Мэри, глядя на огни города, - мой создатель бросил меня через неделю. Сказал: «Ты теперь бессмертна, разбирайся сама». Я провела первые пятьдесят лет в агонии. Не могла контролировать слух, зрение, жажду. Убила троих случайно.
Она помолчала.
- Я не хочу, чтобы ты прошла через это. Даже в усеченной версии.
Эла села рядом. Между ними было расстояние вытянутой руки.
- Твой создатель... кто он?
- Тот, кого я любила. Тот, кто предал. Длинная и скучная история.
- Я люблю длинные истории.
Мэри повернула голову. В свете луны ее лицо казалось фарфоровым, а глаза - осколками зеркала.
- Он был художником. Как я. Как ты. Обратил меня, потому что хотел вечность с родственной душой. А когда понял, что вечность - это слишком долго для любых душ, просто ушел. Исчез. Может, умер, может, нет. Мне все равно.
- Врешь.
- Что?
- Тебе не все равно. Я вижу. Оно все еще там, - Эла коснулась своей груди. - Как заноза.
Мэри отвернулась. Ветер трепал её длинные тёмные волосы.
- Твоя очередь, - сказала она. - Расскажи что-нибудь. Для баланса.
Эла хмыкнула. Посмотрела на свои руки - перепачканные углем, с обломанными ногтями.
- Моя бабушка говорила, что искусство может пленить время. Она была реставратором. Чинила старые картины, возвращала им жизнь. Однажды показала мне портрет девушки семнадцатого века и сказала: «Смотри, она до сих пор здесь. Улыбается. Четыреста лет прошло, а она все еще улыбается».
- Умная женщина.
- Она умерла, когда мне было пятнадцать. Рак. Я рисую с тех пор - думаю, что если нарисую что-то настоящее, то смогу оставить его. Навсегда.
Мэри молчала. Потом достала откуда-то из складок плаща маленькую фляжку, отвинтила крышку и протянула Эле.
- Что это?
- Чай. Обычный. Не бойся.
Эла сделала глоток. Чай был горячий, с бергамотом. Совершенно человеческий.
- Ты носишь с собой чай?
- Иногда хочется вспомнить, каково это - греть руки о кружку, - Мэри пожала плечами. - У вампиров холодные пальцы.
Эла вернула фляжку. Их пальцы соприкоснулись - теплые человеческие и ледяные бессмертные.
- Мы докажем им, - сказала Эла.
- Что именно?
- Что тепло и холод могут существовать вместе. Что искусство - это не только для живых.
Мэри ничего не ответила. Но когда они спускались с крыши, Эла заметила, что туман вокруг нее стал чуть менее серым. Совсем чуть-чуть.