Вампир айдол

«가랑비에 옷 젖는 줄 모른다»
«Под мелким дождём не замечаешь, как промокает одежда»
— корейская пословица
◾◾◾
Поезд замедлял ход. За окном проплывали серые дома Пусана — многоэтажки, склады, старые кварталы, которые помнили ещё родителей родителей. Небо было низким, затянутым тучами, и казалось, что оно давит на город, расплющивая его в лепёшку.

Феликс сидел, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел, как капли дождя стекают по прозрачной поверхности. Они ползли вниз, сливались в ручейки, падали — и на их месте появлялись новые. Бесконечный круговорот воды, который не имел ни начала, ни конца.

Как жизнь. Как смерть.

— Приехали, — сказал Минхо, сидевший рядом.

Всю дорогу он молчал. Не лез с разговорами, не задавал вопросов, не пытался утешать. Просто сидел рядом и иногда — очень редко — касался руки Феликса холодными пальцами. Осторожно, будто боялся, что тот рассыплется.

Феликс кивнул, встал, достал с полки рюкзак. Пальцы дрожали — не от холода, не от страха. От пустоты. Внутри него больше ничего не осталось — только эта пустота, которая давила на рёбра, мешала дышать, заставляла сердце биться в каком-то бешеном, ненужном ритме.

— Феликс, — позвал Хёнджин.

Он стоял в проходе вагона — бледный, в чёрной толстовке с капюшоном, натянутым на голову. Феликс не знал, когда он успел приехать. Может, сел на предыдущий поезд. Может, прилетел самолётом. Может, просто появился из воздуха — как вампир, который умеет быть там, где нужен.

— Хёнджин-хён? — Феликс моргнул. — Ты как здесь?

— Бан Чан отправил. Сказал, что одному Минхо доверяет, но два — лучше. — Хёнджин посмотрел на Минхо. Тот кивнул — коротко, без слов. — Я прилетел час назад. Ждал вас на вокзале.

— Спасибо, — выдохнул Феликс.

— Не за что. Пошли. Тётя уже ждёт.

Они вышли на перрон. Дождь усилился — крупные капли падали на лицо, на плечи, на рюкзак. Феликс не укрывался. Ему было всё равно. Пусть мокнет. Пусть замерзает. Что толку?

На парковке их ждала старая белая машина — «Хёндэ», выпуска начала двухтысячных, с потёртыми сиденьями и запахом табака в салоне. За рулём сидела женщина лет пятидесяти — тётя Феликса по отцу. Её лицо было опухшим от слёз, глаза красными, губы дрожали.

— Феликс, — прошептала она, когда он сел на переднее сиденье. — Феликс, мальчик мой...

Она обняла его — резко, почти больно, вцепившись в куртку, как будто боялась, что он тоже исчезнет. Плечи её тряслись, и она не плакала — она выла. Тихо, приглушённо, уткнувшись лицом в его плечо.

Феликс обнял её в ответ. Сухие глаза. Пустота внутри. Ему хотелось заплакать, но слёзы не шли — застряли где-то глубоко и не вылезали.

— Тётя, — сказал он. — Я здесь. Я приехал. Всё будет...

Он не договорил. Не мог врать даже себе.

— Поехали, — сказал Минхо с заднего сиденья. — В морг.

---

Морг находился в подвале городской больницы. Там пахло формалином, хлоркой и чем-то сладковатым — смертью, которая не маскируется даже самыми дорогими дезодорантами.

Феликс шёл по коридору, и каждый шаг давался с трудом. Ноги были ватными, воздух — густым, как кисель. Рядом, чуть позади, шли Минхо и Хёнджин. Молча. Не мешая. Просто присутствуя.

Сотрудник морга — пожилой мужчина в белом халате, с усталыми глазами и седыми бакенбардами — открыл дверь в комнату, где стоял стол, накрытый белой простынёй.

— Вы готовы? — спросил он.

— Да, — ответил Феликс.

Мужчина откинул простыню.

Сухо лежал на спине, сложив руки на груди. Его лицо было бледным, почти белым, губы — синими. На лбу — глубокая рана, зашитая неровными стежками. Глаза закрыты. Казалось, он спит. Если бы не этот запах — сладковатый, приторный, от которого тошнило.

Феликс смотрел на брата и не узнавал его. Это был Сухо? Тот, кто будил его по утрам, кто смеялся над его мечтами, кто переезжал в Пусан, чтобы начать новую жизнь? Тот, кто обещал звонить? Тот, кто не позвонил?

— Это он, — сказал Феликс. Голос прозвучал ровно, как у робота.

— Ты уверен? — спросил сотрудник.

— Уверен. Это мой брат.

Он стоял и смотрел на Сухо, и внутри ничего не происходило. Ни боли. Ни отчаяния. Только пустота, которая росла, заполняя собой всё пространство.

— Феликс, — тихо сказал Минхо, касаясь его плеча. — Пойдём. Всё, что нужно, мы сделали.

— Нет, — ответил Феликс. — Не всё.

Он наклонился, коснулся лба брата. Кожа была холодной — ледяной. Как у Минхо. Как у всех вампиров.

«Теперь вы похожи», — подумал Феликс. — «Ты и они. Только ты по-настоящему мёртв».

Он выпрямился, повернулся и вышел.

---

В коридоре тётя ждала с бумагами. Она перестала плакать — только всхлипывала иногда, как ребёнок, который устал от истерики, но не может остановиться.

— Кремация, — сказала она, когда Феликс подошёл. — Через два дня. Я уже всё оплатила.

— Хорошо, — ответил Феликс. — Что нужно делать?

— Помочь с цветами. И с урной. И... — Тётя запнулась. — И быть там. Просто быть.

— Я буду.

Они сели в машину. Феликс смотрел в окно и думал о том, что через два дня Сухо превратится в пепел. Горсть праха в красивой урне. Воспоминания, которые будут жить только в голове у тех, кто его знал.

А потом эти люди тоже умрут.

И Сухо исчезнет навсегда.

«Как я», — подумал Феликс. — «Я тоже исчезну. Когда-нибудь. Может, даже скоро».

— Хватит, — сказал Минхо с заднего сиденья. — Я слышу твои мысли. Прекрати.

— Ты не слышишь мои мысли.

— Твоё лицо говорит за тебя. Перестань думать о смерти.

— А о чём мне думать? — Феликс повернулся к нему. — О жизни? Какой смысл?

— Смысл в том, что ты жив, — ответил Минхо. — И ты здесь. А здесь — я. И я не дам тебе умереть.

— Ты не сможешь меня защитить.

— Смогу.

— Даже от меня самого?

Минхо промолчал.

Тётя, ничего не понимая, вела машину по мокрым улицам Пусана.

Дождь не кончался.

---

В цветочном магазине пахло сыростью и увяданием. Феликс выбирал белые хризантемы — традиционные корейские цветы для похорон. Тётя стояла рядом, сжимая в руках кошелёк и иногда вытирая слёзы.

— Возьми ещё лилий, — посоветовала продавщица — пожилая женщина с добрыми глазами. — Они красивые. И память символизируют.

— Да, — кивнула тётя. — Возьмём.

Феликс смотрел на цветы и вспоминал, как Сухо дарил ему букет на день рождения. Какие-то смешные полевые ромашки, которые нарвал в парке. «Ты же не против дешёвых подарков?» — спросил тогда брат. «Нет, — ответил Феликс. — Главное, что от души».

Теперь от души — только эти белые хризантемы.

Минхо стоял у входа, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на улицу. Хёнджин рассматривал витрину с венками.

— Мы поможем с деньгами, — сказал он, когда тётя начала отсчитывать купюры.

— Не надо, — ответила женщина. — Я сама.

— Позвольте нам. Феликс — наш член семьи. А значит, его семья — наша.

Тётя посмотрела на него — на бледного парня с неестественно острыми чертами лица — и почему-то не стала спорить.

— Спасибо, — сказала она.

Хёнджин кивнул, заплатил, взял цветы.

---

Вечером они сидели в маленькой квартире тёти — тесной, пропахшей старостью и вчерашним супом. На стенах висели фотографии: Сухо в школе, Сухо в армии, Сухо с Феликсом — два парня обнимаются на фоне моря.

— Он любил Пусан, — сказала тётя, разливая чай по чашкам. — Поэтому и переехал. Говорил, что в Сеуле слишком шумно, слишком много людей. А здесь — море. Свобода.

Феликс взял чашку, но пить не стал. Смотрел на фотографию, где Сухо стоял на пирсе, раскинув руки, и ветер трепал его волосы.

— Он был хорошим человеком, — добавила тётя. — Настоящим. Таких сейчас мало.

— Мало, — согласился Феликс.

— А ты, Феликс... — она посмотрела на него, потом на Минхо и Хёнджина. — У тебя хорошие друзья. Что они приехали с тобой. Не каждый бы так сделал.

— Мы не друзья, — сказал Минхо. — Мы семья.

Тётя улыбнулась — впервые за этот день.

— Это хорошо. Семья — это важно.

Феликс поставил чашку на стол, встал.

— Пойду проветрюсь.

— Я с тобой, — поднялся Минхо.

Они вышли на балкон. Дождь кончился, но небо всё ещё было серым. Где-то вдалеке мерцали огни порта, и слышались гудки кораблей.

— Два дня, — сказал Феликс. — А потом — пустота.

— Потом память, — поправил Минхо. — Пока ты помнишь — он жив.

— Ты в это веришь?

— Я верю, что ты сильный. И справишься.

— А если нет?

— Тогда я помогу.

Феликс повернулся к нему. В тусклом свете уличного фонаря лицо Минхо казалось бледной маской — глаза ввалились, губы сжались в тонкую линию.

— Почему ты это делаешь? — спросил Феликс. — Зачем тебе моя боль?

— Потому что я тебя люблю, — ответил Минхо. — Дурак.

Он сказал это так просто, так буднично, как будто говорил «на улице дождь» или «чай остыл».

Феликс замер.

— Что?

— Ты услышал.

Минхо отвернулся и зашёл в квартиру.

Феликс остался на балконе один.

Ветер дул в лицо, пахло морем и свободой.

«Он меня любит», — подумал Феликс. — «Вампир любит человека».

Он не знал, что с этим делать.

Может, ничего и не нужно было делать.

Просто быть.

Как Сухо. Как Минхо.

Как он сам — живой, дышащий, чувствующий.

Через два дня будет кремация.

А сегодня — просто ночь.

И дождь.

И любовь, которую он не просил, но получил.

Феликс зашёл в квартиру, закрыл балконную дверь.

— Спокойной ночи, — сказал он.

— Спокойной ночи, — ответили ему трое.

Четверо, если считать Сухо — он был здесь.

В фотографиях. В памяти. В сердце.

Навсегда.