Вампир айдол

«약을 사러 갔다가 장례식 날에 돌아왔다»
«Ушёл за лекарством, а вернулся в день похорон»
— корейская пословица
◾◾◾

Прошло два дня.

Два дня, которые растянулись в вечность. Два дня сплошного тумана в голове, когда время теряет смысл, когда ночь и день сливаются в серую полосу горя, когда еда становится безвкусной, а слова — пустыми. Два дня бесконечных поклонов, траурных конвертов с деньгами и бесконечного «примите соболезнования», которое резало слух, потому что никакие слова не могли вернуть Сухо.

Феликс стоял перед зеркалом в маленькой комнатке при похоронном зале и смотрел на своё отражение. Чёрный костюм сидел на нём мешковато — он похудел за эти дни, хотя не заметил этого. Светлые волосы, обычно растрёпанные, были аккуратно зачёсаны, открывая бледное лицо с тёмными кругами под глазами. На груди — белая траурная лента, повязанная поверх пиджака. Символ скорби.

Минхо стоял рядом. На нём был такой же чёрный костюм, строгий, безупречный, и белая лента на груди. Он не спал все эти дни — Феликс знал, хотя тот и не жаловался. Вампиры не нуждались во сне, но Минхо всё равно выглядел уставшим — может, потому что всё это время был рядом, на расстоянии вытянутой руки, готовый подхватить, если Феликс упадёт.

— Готов? — спросил Минхо, и его голос прозвучал мягче обычного.

— Нет, — честно ответил Феликс. — Но нужно.

Они вышли в коридор. Похоронный зал в Пусане оказался типовым — белые стены, чёрные двери, таблички с номерами. В воздухе пахло цветами и ладаном — тяжёлым, приторным запахом, от которого кружилась голова. У входа в зал стоял стол, где женщина в чёрном принимала конверты с соболезнованиями и записывала имена в журнал.

Феликс вошёл внутрь.

Помещение было разделено на две части перегородкой. В первой, главной, стоял алтарь — высокий деревянный столик, покрытый чёрной тканью. На нём — большая фотография Сухо в чёрной рамке. Брат улыбался, и эта улыбка была такой живой, такой тёплой, что у Феликса сжалось сердце. Рядом с фотографией стояли белые хризантемы — десятки букетов, присланных друзьями, коллегами, всеми, кто знал Сухо. Траурные ленты свисали с цветов, белые и чёрные, с надписями «Вечная память» и «Скорбим».

Перед алтарём стоял сосуд с прахом — керамическая урна тёмно-серого цвета, покрытая тонким слоем пыли. На ней была прикреплена маленькая табличка с именем Сухо и датами жизни и смерти. Двадцать шесть лет. Двадцать шесть, мать вашу.

Тётя стояла рядом, опираясь на плечо какой-то женщины в чёрном — наверное, своей подруги. Её лицо было опухшим от слёз, глаза красными, губы дрожали. Она смотрела на фотографию и не могла отвести взгляд.

Феликс подошёл к алтарю, опустился на колени и поклонился.

Один раз. Два. Три.

Лоб коснулся холодного пола, и он замер на секунду, собираясь с мыслями.

«Прости, — подумал он, глядя на улыбающееся лицо брата. — Прости, что не приехал раньше. Прости, что не сказал, как сильно тебя люблю. Прости, что не попрощался».

Он поднял голову, взял одну из палочек благовоний, зажёг её от горящей свечи. Тонкий дымок потянулся к потолку, и Феликс аккуратно воткнул палочку в специальную чашу с пеплом.

Встал.

Слёзы текли по его щекам, и он не вытирал их.

Тётя подошла, обняла его.

— Сынок, — прошептала она, — мой мальчик...

Феликс обнял её в ответ. Тётя была маленькой, ниже его на голову, и когда она прижалась к его груди, он почувствовал, как её тело сотрясается от беззвучных рыданий.

— Я здесь, — сказал он. — Я с вами.

Минхо стоял в стороне, скрестив руки на груди. Он смотрел на Феликса, и в его глазах не было того вечного голода — только усталость и сочувствие. Кто-то из родственников подошёл к нему, что-то спросил, и он ответил тихо, вежливо, как умел только он — холодно, но уважительно.

Гости подходили к алтарю один за другим. Кланялись. Зажигали благовония. Шептали слова соболезнований. Феликс стоял рядом с тётей и принимал поклоны, иногда кланяясь в ответ. Всё как положено по корейскому обычаю.

Когда всё закончилось — когда последний гость ушёл, когда погасли свечи, когда погас свет в зале, — Феликс и Минхо вышли на улицу.

Дождь кончился.

Небо было серым, низким, тяжёлым. Вдалеке виднелись горы, окутанные туманом. Пусан дышал солёным морским ветром, и этот ветер трепал полы их чёрных пиджаков.

— Я отвезу тебя домой, — сказал Минхо.

— Это не мой дом, — ответил Феликс.

— В общежитие. В Сеул.

— Да. В общежитие.

Они сели в такси, которое ждало у входа. Феликс назвал адрес вокзала, и машина тронулась.

Феликс сидел у окна, глядя, как проплывают мимо улицы Пусана — те, по которым когда-то ходил Сухо, те, где он жил, работал, смеялся. Теперь он останется здесь навсегда. В этой урне. В этой земле. В этих горах.

— Минхо-хён, — позвал он, не поворачивая головы.

— Мм?

— Спасибо, что приехал со мной.

— Не за что.

— Нет, — Феликс повернулся. — Спасибо. Правда. Я бы не выдержал один.

Минхо смотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то — может, боль, может, нежность.

— Ты не один, — сказал он. — Ты никогда больше не будешь один. Я рядом.

Феликс кивнул и снова отвернулся к окну.

Вокзал встретил их шумом и толчеёй. Люди спешили по своим делам — кто-то куда-то ехал, кто-то откуда-то возвращался. Мир не остановился из-за того, что умер Сухо. Он продолжал вращаться, как ни в чём не бывало.

Они купили билеты на ближайший поезд до Сеула, сели в вагон. Феликс прислонился головой к холодному стеклу и закрыл глаза.

Поезд тронулся.

Город остался позади.

Сухо остался позади.

Феликс чувствовал, как внутри затихает боль — не уходит, нет, она никуда не денется, но затихает, замирает, засыпает. На время.

Минхо взял его за руку. Холодные пальцы сжались, и Феликс не отдёрнул.

— Поспи, — сказал Минхо.

— Я не могу.

— Попробуй.

Феликс кивнул и провалился в тяжёлый, беспокойный сон.

Ему снова снился Сухо.

— Ты вернёшься? — спросил брат.

— Вернусь, — ответил Феликс.

— К ним?

— К ним.

— Не боишься?

— Боюсь.

— Тогда зачем?

— Потому что они — моя семья теперь. Как и ты.

Сухо улыбнулся и растворился в белом свете.

Феликс проснулся от того, что поезд остановился.

— Сеул, — сказал Минхо.

За окном светало.

Новый день начинался без Сухо.

Но Феликс знал — он не один. И это, наверное, что-то значило.