Вампир айдол

«빈 집은 쓸쓸하고, 빈 마음은 더 쓸쓸하다»
«Пустой дом печален, а пустое сердце — ещё печальнее»
— корейская пословица
◾◾◾

Поезд прибыл в Сеул ранним утром. Небо было серым, низким, будто город тоже оплакивал Сухо. Феликс вышел из вагона, и ноги сами понесли его к выходу — мимо киосков с едой, мимо спящих на скамейках бездомных, мимо охранников, которые смотрели на двух парней в чёрных костюмах с лёгким недоумением.

Минхо шёл следом. Молча. Не отставая ни на шаг.

Такси до общежития заняло полчаса. Феликс сидел, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел на знакомые улицы. Здесь он гулял с Сухо. Здесь они ели токппоки. Здесь брат смеялся над его мечтами стать айдолом и говорил: «Ты справишься, дурачок».

«Справился, — подумал Феликс. — А ты нет».

— Приехали, — сказал таксист, останавливаясь у знакомого здания.

Феликс расплатился, вышел. Минхо — следом.

В общежитии было тихо. Все ещё спали — или делали вид. Феликс зашёл в свою комнату, скинул пиджак, повесил его на спинку стула. Чёрный костюм, пропитанный запахом ладана и цветов, он бросил в стирку. Не глядя.

— Я к Бан Чану, — сказал Минхо. — Не уходи никуда.

— Я никуда не пойду, — ответил Феликс.

Минхо вышел.

Феликс остался один. Он сел на кровать, обхватил колени руками и уставился в одну точку на стене. Трещина в штукатурке напоминала очертаниями летящую птицу. Или падающую.

---

Бан Чан ждал Минхо в своей комнате-студии. На столе горела настольная лампа, вокруг валялись ноты, пустые чашки из-под кофе и одна бутылка с тёмно-красным — недопитая, оставленная со вчерашнего дня.

— Закрой дверь, — сказал Бан Чан, не поднимая головы.

Минхо закрыл.

— Ты знаешь, что ENHYPEN уже в курсе? — спросил Бан Чан, наконец поднимая взгляд. В его глазах не было злости — только усталость. — О том, что Феликс уезжал. О том, что ты поехал с ним. О том, что вы оставили меня с сообщением в мессенджере.

— Откуда они узнали? — спросил Минхо.

— Откуда они вообще всё узнают? — Бан Чан усмехнулся горько. — У них везде глаза и уши. Им доложили на вокзале. Кто-то из их людей видел, как вы садились в поезд. В чёрных костюмах. С траурными лентами.

— И что теперь?

— А то, что они требуют объяснений. Хисун звонил вчера. Сказал, что если мы не контролируем своего человека — они возьмут это на себя.

Минхо сжал кулаки так, что костяшки хрустнули.

— Пусть попробуют.

— Не горячись, — Бан Чан встал, подошёл к окну. За стеклом серело утро, где-то вдалеке выла сирена. — Я сказал им, что всё под контролем. Что Феликс ездил на похороны брата. Что он не представляет угрозы. Что ты был с ним, чтобы защитить.

— И они поверили?

— Они сделали вид, что поверили. Но Джейк сказал мне на ухо, когда мы остались вдвоём: «Твой человек пахнет смертью. Запах траура привлекает хищников. Уберите его, пока не поздно».

Минхо промолчал.

— Что будем делать? — спросил Бан Чан, поворачиваясь.

— Защищать, — ответил Минхо. — Как и раньше.

— Этого мало.

— А что ещё?

Бан Чан подошёл к нему вплотную.

— Сделай так, чтобы он перестал быть человеком, — тихо сказал он. — Или убей. Третьего не дано.

Минхо смотрел на него и не узнавал. В глазах лидера — того, кто всегда был опорой и защитой — сейчас горел холодный, расчётливый огонь.

— Ты не это имеешь в виду, — сказал Минхо.

— Имею. Я устал бояться за вас всех. Феликс — бомба замедленного действия. Рано или поздно она взорвётся.

— Тогда я буду рядом, когда это случится.

Минхо развернулся и вышел, оставив Бан Чана одного.

Лидер опустился на стул, уронил голову в ладони.

— Дурак, — прошептал он. — Мы все дураки.

---

Феликс стоял в коридоре, когда Минхо вышел из студии.

— Всё плохо? — спросил он.

— Всё нормально, — соврал Минхо.

— Врёшь.

— Привыкай.

Они постояли в тишине. Где-то за стенкой Чонин включил музыку — слишком громко, будто пытался заглушить чужие мысли.

— Я хочу съездить в квартиру Сухо, — сказал Феликс. — Разобрать его вещи. Пока тётя не приехала.

— Я с тобой.

— Я знаю.

Квартира Сухо находилась на окраине Сеула, в старом районе, где дома помнили ещё семидесятые. Феликс открыл дверь своим ключом — брат дал ему запасной, когда только переехал.

Внутри пахло пылью и чем-то сладковатым — может, освежителем, который Сухо купил в прошлом месяце. Маленькая студия: кровать-чердак, кухонный уголок, стол с ноутбуком, стул, шкаф.

Феликс зашёл и замер.

На столе всё ещё стояла кружка с остатками чая. На подоконнике — засохший кактус, который брат забыл полить. На стене — постеры групп, которыми Сухо когда-то увлекался.

«Он думал, что вернётся, — понял Феликс. — Он не знал, что не вернётся».

— С чего начнём? — спросил Минхо, закрывая дверь.

— С одежды, — ответил Феликс. — Её можно отдать в приют. Остальное... посмотрим.

Они работали молча. Феликс складывал футболки, джинсы, свитера в большие мусорные мешки. Минхо помогал — аккуратно, не задавая лишних вопросов.

В ящике письменного стола Феликс нашёл старые фотографии.

Они были пожелтевшими, с рваными краями. На одной — маленький Феликс и Сухо на пляже в Пусане. Феликсу тогда было лет пять, он сидел на плечах у брата и смеялся. На другой — они в школьной форме, Сухо обнимает его за плечи. На третьей — Феликс уже в Сеуле, в стажёрской форме, а Сухо показывает большой палец.

— Мы были счастливы, — прошептал Феликс, рассматривая снимки. — По-настоящему. Пока я не решил стать айдолом.

— Ты винишь себя? — спросил Минхо.

— А должен?

— Нет. Он гордился тобой. Я видел его сообщения. Он писал тебе каждый день?

— Почти.

— Он любил тебя. И ты его. Остальное не важно.

Феликс положил фотографии в отдельный конверт — забрать с собой.

В нижнем ящике стола лежал дневник. Старый, потрёпанный, с ободранной обложкой. Феликс открыл первую страницу и узнал почерк брата.

«Сегодня Феликс сказал, что хочет танцевать. Я сказал — дурак. А сам заплакал, когда он ушёл. Потому что он вырастет и уедет. А я останусь. Но это правильно. Он должен летать. А я — держать его за ноги, если вдруг упадёт».

Феликс закрыл дневник, прижал к груди.

И заплакал.

Не тихо, как раньше, а в голос. Навзрыд. Как ребёнок, который потерял самое дорогое.

Слёзы текли по щекам, капали на пол, на дневник, на руки.

Минхо подошёл, обнял.

Не холодно. Не как вампир, который хочет пить. А как человек — если бы он им был. Крепко, надёжно, так, что Феликс чувствовал его грудную клетку, которая не дышала, и это было странно, но успокаивающе.

— Всё пройдёт, — сказал Минхо. — Боль не уйдёт, но ты научишься с ней жить. Я помогу.

— Почему ты это делаешь? — спросил Феликс сквозь слёзы.

— Потому что я тоже терял. И никто не обнял меня тогда.

— Ты был один?

— Я был один сто лет. — Минхо погладил его по спине — медленно, успокаивающе. — Не хочу, чтобы ты был таким же.

Феликс плакал, уткнувшись лицом в его плечо.

А Минхо стоял и держал его. Не отпускал.

За окном серело небо.

Новый день начинался без Сухо.

Но Феликс больше не был один.

И это было единственное, что имело значение.