Глава 30. Тишина перед бурей
«소나기는 피할 수 있어도 운명은 피할 수 없다»
«Ливень можно переждать, но от судьбы не спрячешься»
◾◾◾
После вручения награды суета только усилилась. Фотографы, журналисты, другие артисты, которые подходили поздравить, обнять, пожать руку. Кто-то искренне радовался, кто-то кривил губы в фальшивой улыбке, кто-то просто делал вид, что ему не всё равно.
Феликс улыбался. Каждому. Каждой камере. Каждому «поздравляю». Но внутри всё кипело.
Он отошёл, когда представилась возможность — сказал, что в туалет, и никто не остановил. Слишком много людей, слишком много шума. Его отсутствие никто не заметит.
Коридоры за кулисами были почти пустыми. Только редкие стафферы сновали с коробками и рациями, да где-то вдалеке слышалась музыка — репетировали танцоры для финального номера.
Феликс толкнул дверь туалета.
Здесь было тихо. Пахло дезинфекцией, мылом и чем-то сладковатым — освежителем воздуха с запахом зелёного чая. Белый кафель, белые раковины, белый потолок. Чисто. Стерильно. Мёртво.
Он подошёл к раковине, открыл кран. Холодная вода полилась на руки, и он смотрел на неё несколько секунд, не двигаясь. Потом поднял голову и посмотрел в зеркало.
Оттуда на него смотрел Ли Феликс. Блондин. Веснушки. Тёмные круги под глазами, которые даже тонны тонального крема не могли скрыть. Губы — красные, припухшие от того, что он их кусал, когда нервничал. Глаза — карие, почти чёрные в тусклом свете.
«Ты давно понял, — подумал он, глядя на своё отражение. — Давно. Ещё в первую неделю, когда они пили свой сок и пахло железом».
Он провёл мокрой рукой по лицу, смывая остатки пота и грима.
«Они вампиры. Все семеро. Минхо, Бан Чан, Хёнджин, Джисон, Чанбин, Сынмин, Чонин. Может, даже менеджер Теген. Может, все в этом здании».
Он сжал край раковины так, что побелели костяшки.
«Но я не могу показывать, что знаю. Если они поймут, что я в курсе — меня убьют. Или сделают одним из них. Или... я не знаю. Но ничего хорошего не будет».
Он посмотрел в свои глаза. Попытался увидеть там страх. Он был. Глубоко. Но на поверхности — только усталость.
«Привычное лицо, — сказал он себе. — Лицо, которое они хотят видеть. Напуганный, но не знающий новичок. Тот, кто верит в томатный сок и в то, что у них просто проблемы со сном».
Он улыбнулся — той самой солнечной улыбкой, которую репетировал перед зеркалом сотни раз.
— Готово, — прошептал он.
Выключил кран, вытер руки бумажным полотенцем, бросил его в урну.
Повернулся и пошёл к выходу.
В коридоре его никто не ждал.
Он сделал несколько шагов, и в кармане завибрировал телефон.
Феликс достал аппарат. Экран горел ярко-белым светом. Номер был незнакомый — но не спам, не реклама. Обычный корейский номер, начинающийся на ноль два.
— Алло? — сказал он, поднося трубку к уху.
— Феликс? — Голос был женским, дрожащим, с плачем. — Феликс, это тётя. Твоя тётя по отцу. Из Пусана.
— Тётя? — Феликс нахмурился. Он не видел её несколько лет. С тех пор, как отец умер. — Что случилось? Вы почему плачете?
— Феликс... — Она всхлипнула, и в трубке повисла тишина. Феликс слышал, как она дышит — прерывисто, тяжело, как человек, который борется с желанием разрыдаться в голос. — Феликс, Сухо... твой брат...
— Что с Сухо? — Феликс почувствовал, как внутри всё оборвалось. Сердце ухнуло вниз, потом забилось где-то в горле. — Тётя, что с ним?
— Он разбился, — выдохнула женщина. — Машина... он ехал из Сеула в Пусан... на трассе... встречная полоса... — Она заплакала открыто, не скрывая. — Его не спасли. Феликс... он умер.
Феликс прислонился спиной к холодной стене.
Трубка выпала из ослабевших пальцев, ударилась о пол и покатилась по кафелю. Оттуда, из динамика, всё ещё доносился голос тёти — далёкий, искажённый, похожий на радиопомеху.
— Феликс? Феликс! Ты слышишь меня? Феликс!
Он смотрел на телефон, который лежал на полу, и не мог пошевелиться.
Сухо умер.
Сводный брат. Единственный человек в Сеуле, который знал его настоящего. Который будил его по утрам. Который смеялся над его мечтами, но поддерживал. Который переезжал в Пусан, чтобы начать новую жизнь.
«Я позвоню, когда заселюсь», — сказал Сухо в последний раз.
И не позвонил.
Потому что разбился.
— Феликс! — голос тёти стал громче — кто-то поднял телефон с пола.
Феликс медленно наклонился, взял аппарат дрожащими пальцами.
— Я здесь, — сказал он. Голос его звучал чужо, будто принадлежал не ему. — Я... я приеду. Как только смогу. Скажите... скажите, где.
— Больница в Тэджоне. Его туда привезли, но... было слишком поздно. Феликс, приезжай, пожалуйста. Мы не знаем, что делать. Ты его единственный брат.
— Я приеду, — повторил он. — Я приеду.
Он нажал отбой.
Телефон погас, и в коридоре снова стало тихо.
Феликс стоял, прислонившись к стене, и смотрел на свои руки.
Они дрожали.
Всё тело дрожало.
Изнутри поднималась пустота — такая огромная, что казалось, она поглотит его целиком. Он открыл рот, чтобы закричать, но звука не было. Только сухой, беззвучный всхлип, который вырвался откуда-то из глубины.
Глаза жгло.
Но слёзы не текли.
Он вытер лицо рукавом пиджака — того самого, в котором только что принимал награду на сцене MAMA. Золотой блеск. Конфетти. Улыбки.
А теперь — смерть.
Феликс сделал глубокий вдох. Выдох.
Ещё один.
Ещё.
— Соберись, — сказал он себе шёпотом. — Соберись, мать твою. Ты не можешь развалиться здесь. Не сейчас. Не перед ними.
Он поднял голову, посмотрел в своё отражение в чёрном стекле противопожарной двери. Бледное лицо. Красные глаза. Волосы растрепаны.
«Привычное лицо», — напомнил он себе. — «Они не должны знать. Никто не должен знать. Не сейчас».
Он поправил воротник, одёрнул пиджак, провёл рукой по волосам.
Повернулся и пошёл обратно.
Шаг. Ещё шаг. Ещё.
Ноги двигались автоматически, как у робота.
Он вошёл в зал. Там всё ещё гремела музыка, кто-то выступал, кто-то танцевал. Огни мигали, толпа кричала.
Он сел на своё место, между Минхо и Хёнджином.
— Ты долго, — заметил Минхо, не глядя на него.
— Живот прихватило, — ответил Феликс. Голос прозвучал ровно. Обычно. Как будто ничего не случилось.
— А ты бледный, — сказал Хёнджин, заглядывая ему в лицо.
— Свет не такой.
Хёнджин хотел что-то сказать, но Минхо положил руку ему на колено и покачал головой.
Они замолчали.
Феликс сидел, смотрел на сцену, и внутри него всё кричало.
Сухо умер.
Его брат.
Единственный.
А он сидит здесь, в этом шоу, среди вампиров, и не может даже заплакать.
Потому что если заплачет — его спросят. А если спросят — придётся врать.
А он устал врать.
Но выбора не было.
Он сжал кулаки под столом так, что ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы.
Боль помогла.
Он не заплакал.
Ни тогда. Ни потом.
Только когда они вернулись в общежитие и он закрылся в ванной, включил воду на полную мощность и сел на пол, обняв колени.
Только тогда слёзы потекли.
Тихо. Без звука.
Так, чтобы никто не услышал.
Потому что монстры не должны видеть, как плачут люди.
А он был человеком.
Последним в этом логове.
И теперь — совсем один.