Вампир айдол

«꽃은 붉게, 별은 빛나게»
«Цветы — красны, звёзды — сияют»

◾◾◾
После съёмок все вернулись в общежитие уставшие, мокрые от пота и выжатые как лимоны. Шесть часов танцев, дублей, переодеваний и бесконечных повторов одной и той же связки. Феликс едва доплёл до душа, стащил с себя липкую футболку и встал под горячую воду, закрыв глаза и позволяя струям смывать напряжение с мышц.

Вода стекала по лицу, по шее, по груди, смывая остатки грима и усталости. Он стоял так минут десять, пока в голове не перестало гудеть. Потом выключил воду, насухо вытерся, натянул чистую толстовку с высоким воротником и вышел в коридор.

В гостиной никого не было. Только свет горел в комнате Хёнджина.

Феликс заглянул в приоткрытую дверь.

---

Хёнджин сидел на полу посреди настоящего творческого хаоса.

Вокруг него валялись тюбики с краской — масляной, акриловой, гуашью. Кисти разного размера в банке с мутной водой. Палитра, на которой смешались десятки оттенков — от нежно-розового до глубокого чёрного. На мольберте стоял большой холст, на котором уже проступали очертания чьего-то лица.

Хёнджин был сосредоточен. Он не слышал, как Феликс открыл дверь, не чувствовал чужого взгляда. Его пальцы, перепачканные в синей и белой краске, плавно двигались по холсту, смешивая цвета, создавая тени, высветляя блики.

На нём была старая футболка, вся в разноцветных пятнах, и домашние штаны, которые тоже давно превратились в палитру. Волосы, ещё влажные после душа, падали на лоб, и он то и дело смахивал их тыльной стороной ладони, оставляя на коже яркие цветные полосы.

— Хёнджин-хён? — тихо позвал Феликс.

Хёнджин вздрогнул, обернулся. Его глаза — обычно холодные, голодные — сейчас были мягкими, почти человеческими.

— А, Феликс. — Он вытер руку о тряпку, валявшуюся рядом. — Заходи. Только осторожно, тут краска везде.

Феликс зашёл и сел на краешек старого пуфика, стараясь ничего не задеть.

— Что рисуешь?

— Пока не знаю. — Хёнджин повернулся обратно к холсту. — Начинал с абстракции — хотел выплеснуть эмоции после сегодняшнего. А потом само пошло. Видишь? — Он провёл пальцем по холсту, указывая на едва проступающие контуры. — Здесь чьё-то лицо. Не знаю чьё. Может, твоё.

Феликс пригляделся. Действительно, светлые пятна на тёмном фоне напоминали волосы. А два тёмных мазка — глаза.

— Почему моё?

— Потому что ты часто мне снишься, — спокойно ответил Хёнджин, не отрываясь от холста. — Не в том смысле, который ты подумал. Просто твоё лицо... оно запоминается. Веснушки, разрез глаз, эта вечная тревога, которую ты прячешь за улыбкой.

— Я не прячу, — возразил Феликс.

— Прячешь. Все мы прячем. Только у тебя это получается хуже, чем у остальных.

Хёнджин отложил кисть, потянулся к другому углу комнаты, где на стене висели несколько готовых картин. Феликс узнал на одной из них Чанбина — широкие плечи, суровый взгляд. На другой — Бан Чана, сидящего за синтезатором. На третьей — Джисона, спящего с открытым ртом, подложив руки под щеку.

— Ты всех рисуешь? — спросил Феликс.

— Всех. Это мой способ... ну, не знаю. Запомнить их? Остановить время? — Хёнджин пожал плечами. — Мы же не стареем, но меняться — меняемся. Годы, события, люди вокруг. Я хочу сохранять то, что вижу сейчас. Потому что через сто лет всё будет иначе.

— Через сто лет? — переспросил Феликс, и сердце его пропустило удар.

Хёнджин замер, поняв, что сказал лишнего.

— Фигурально выражаюсь, — быстро добавил он. — Ну, знаешь, в смысле... через много лет.

Феликс не поверил. Но промолчал.

— А ещё я фотографирую, — продолжил Хёнджин, явно меняя тему. Он указал на полку, где стояли несколько старых фотоаппаратов — плёночных, винтажных, с большими объективами. — Вот этим снимаю всё подряд. Пейзажи, закаты, архитектуру. И вас, конечно.

— Можно посмотреть?

— Можно.

Хёнджин протянул ему альбом — тяжёлый, в кожаном переплёте. Феликс открыл и замер.

На первой странице была фотография Минхо. Тот стоял на балконе, отвернувшись от камеры, и смотрел на закат. Свет падал на его затылок, на плечи, и он выглядел таким одиноким, таким потерянным, что у Феликса защемило сердце.

— Он не знает, что я его снял, — тихо сказал Хёнджин. — Никто не знает. Это моё... личное.

Феликс перелистывал дальше. Чанбин с гитарой. Сынмин с книгой. Чонин, спящий в обнимку с плюшевым пингвином. Джисон, улыбающийся в камеру с чашкой кофе. Бан Чан, нахмурившийся над нотами.

— Ты талантлив, — сказал Феликс, закрывая альбом.

— Знаю. — Хёнджин усмехнулся. — Но красками я люблю больше. Фотография — это застывший миг. А живопись — это целая история, которую ты рассказываешь мазками.

Он снова взял кисть, макнул в краску и вернулся к холсту.

— Иди отдыхай, Феликс. Завтра снова съёмки. Нужно выспаться.

— А ты?

— А я не сплю. — Хёнджин посмотрел на него через плечо. — Я буду рисовать.

Феликс кивнул, поднялся и вышел, стараясь не наступить в краску.

В коридоре он обернулся. Хёнджин уже снова ушёл в свой мир, не замечая ничего вокруг.

«Он монстр, — подумал Феликс. — Но какой же талантливый монстр».

---

В другом конце Сеула, в особняке ENHYPEN, Ни-Ки сидел на диване перед огромным телевизором и сжимал в руках геймпад.

На экране шёл матч — FIFA. Счёт был 3:2 в его пользу, до конца матча оставалось пять минут, и он не собирался упускать победу. Пальцы бегали по кнопкам с нечеловеческой скоростью, игроки на поле метались туда-сюда, а комментатор на английском что-то кричал про «невероятный гол».

— Давай, давай, — бормотал Ни-Ки, наклоняясь вперёд. — Ещё один, и ты победил.

Рядом на диване сидел Хисун с ноутбуком на коленях и делал вид, что работает, но на самом деле поглядывал на экран.

— Ты уже три часа играешь, — заметил он.

— И что? Мне нравится.

— А спать?

— А что такое сон?

Хисун вздохнул, но спорить не стал.

Матч закончился — 4:2 в пользу Ни-Ки. Он откинулся на спинку дивана, довольно улыбаясь, и потянулся.

— Хорошая партия, — сказал он. — Пойду разомнусь.

Он встал, подошёл к стене, где висела корзина для баскетбола, схватил мяч и с места забросил — чисто, даже не коснувшись кольца.

— Слабо, — сказал Сонхун, который наблюдал за ним из кресла.

— А ты попробуй, — ответил Ни-Ки, кидая мяч ему.

Сонхун поймал, прицелился, бросил — промах.

— Видишь? — Ни-Ки засмеялся.

Но спорт был не единственным его увлечением. Ни-Ки подошёл к столу, где лежала профессиональная камера — он «одолжил» её у стаффа на прошлых съёмках и всё никак не мог вернуть. Поднял, посмотрел в видоискатель, поймал в кадр Хисуна, который что-то печатал на ноутбуке.

— Улыбнись, хён, — сказал он.

— Отвали.

— Не отвалю.

Щёлк.

Ни-Ки посмотрел на снимок — Хисун был недовольный, нахмуренный, но от этого ещё более красивый.

— Потом в инстаграм выложу, — пригрозил Ни-Ки.

— Выложишь — убью.

— Попробуй.

Ни-Ки положил камеру, подошёл к стеллажу с дисками. Его пальцы пробежались по корешкам, остановились на одном.

«Один дома».

— Сону-хён, — позвал он. — Пойдём смотреть?

Сону, сидевший в кресле с книгой, поднял голову.

— Опять?

— Это же классика.

— Мы смотрели её двадцать раз.

— И двадцать первый будет.

Сону вздохнул, закрыл книгу и пересел на диван рядом.

Ни-Ки вставил диск, убавил звук — чтобы не мешать остальным — и сел рядом, поджав ноги.

На экране побежали титры, заиграла знакомая музыка, и Ни-Ки улыбнулся, как ребёнок, которому купили новую игрушку.

— Ты странный, — заметил Сону.

— Сам такой.

Они смотрели фильм почти час, перекидываясь редкими репликами. Ни-Ки знал каждую сцену наизусть, но всё равно смеялся в тех же местах, что и в первый раз. Сону просто сидел рядом и иногда бросал на него задумчивые взгляды.

— Что? — спросил Ни-Ки, поймав один из них.

— Ничего. Просто... ты меняешься, когда смотришь такие фильмы.

— В каком смысле?

— Становишься почти человеком.

Ни-Ки замер, потом усмехнулся.

— Не говори никому.

— Тайна.

Они вернулись к фильму, и до конца вечера Ни-Ки был спокоен — без охоты, без крови, без жёлтых глаз. Просто парень, который любит футбол, фотографию и дурацкие рождественские комедии.

Но когда фильм кончился и Сону ушёл спать, Ни-Ки остался один.

Он сидел в темноте, смотрел на погасший экран и думал о том, что сегодня они с Джейком отпустили ту девушку.

«Может, он прав, — подумал Ни-Ки. — Может, убивать — это не наш путь».

Он встал, подошёл к камере, сделал снимок луны за окном.

На чёрно-белой фотографии луна выглядела холодной и одинокой.

Как он сам.

— Спокойной ночи, — сказал Ни-Ки пустой комнате и пошёл спать.

---

В общежитии Stray Kids Хёнджин всё ещё рисовал.

Феликс, проходя мимо его комнаты через час, заглянул снова. Хёнджин сидел на том же месте, но теперь на холсте уже чётко проступало лицо — глаза, нос, губы.

Его лицо.

Феликс тихо закрыл дверь и пошёл в свою комнату.

Минхо спал, отвернувшись к стене. Джисон тоже.

Феликс лёг, накрылся одеялом и долго смотрел в потолок.

Сегодня он узнал, что Хёнджин — художник. Что Ни-Ки из ENHYPEN — фотограф и геймер. Что даже у монстров есть хобби, увлечения, что-то человеческое.

«Может, они не такие страшные? — подумал он. — Может, я зря боюсь?»

Но где-то глубоко внутри голос шептал: «Не расслабляйся. Они всё ещё пьют кровь».

Феликс закрыл глаза и попытался уснуть.

В соседней комнате Хёнджин добавил последний мазок — веснушку на переносицу — и отложил кисть.

— Готово, — сказал он холсту.

Лицо Феликса смотрело на него с холста живыми, испуганными глазами.

— Почему ты такой красивый? — спросил Хёнджин у портрета.

Портрет не ответил.

Только краска блестела в свете лампы.

И где-то за окном выла сирена — скорая, полиция, или просто ветер.

Никто не знал.

Все спали.

Или притворялись.