Вампир айдол

«남의 떡이 커 보인다»
«Чужая еда всегда кажется больше»
— корейская пословица

Феликс лежал в темноте и считал удары своего сердца. Сто пять. Сто двадцать. Полторы минуты прошло с тех пор, как Чонин открыл дверь в их комнату.

Макнэ двигался бесшумно, как тень. Феликс не слышал ни шагов, ни скрипа дверной ручки — только почувствовал, как рядом с кроватью прогнулся матрас, когда Чонин присел на корточки.

— Ты не спишь, — сказал Чонин. Не вопрос. Утверждение.

Феликс приоткрыл один глаз. В красноватом свете ночника лицо Чонина выглядело чужим — острые скулы, запавшие щёки, блестящие влажные губы. Только что пил? Или просто облизнулся?

— Не сплю, — прошептал Феликс в ответ. Горло пересохло, и голос прозвучал хрипло, как у старого пердуна.

— Ты не ел целый день, — Чонин наклонил голову набок, и в этом жесте было что-то птичье, хищное. — Я слышал, как твой желудок урчал через стенку.

Феликс покраснел. Он надеялся, что никто не слышал этот позорный звук.

— Я в порядке, — сказал он. — Правда. Не голоден.

Живот предательски заурчал. Громко. Противно. Так, что даже Минхо, который лежал на своей кровати с закрытыми глазами, приоткрыл один глаз и посмотрел в их сторону.

— Врёшь, — спокойно сказал Чонин. — Пойдём, поужинаем.

Он протянул руку. Ладонь была бледной, с длинными пальцами и идеально ровными ногтями. Ни заусенцев, ни царапин — будто не рука человека, а восковая копия.

Феликс замешкался.

— Не стесняйся, — Чонин улыбнулся, и в улыбке мелькнули острые клыки. Нет, показалось. Просто блики. — Мы все тут свои.

Свои.

Феликс ненавидел это слово. Оно означало, что он должен доверять им. А он не мог. Но голод пересилил страх.

Он взял Чонина за руку.

Ладонь была холодной. Ледяной. Как у мертвеца, пролежавшего в морге несколько часов. Феликс хотел отдёрнуть руку, но Чонин сжал пальцы — не больно, но крепко, не давая вырваться.

— Пошли, — сказал макнэ и потянул его за собой.

В коридоре было темно. Красные лампочки под потолком горели в полнакала, отбрасывая на стены длинные тени, похожие на вытянутые руки. Феликс шёл босиком по холодному ковролину и чувствовал, как волосы на затылке встают дыбом.

Чонин вёл его на кухню.

Там горел свет.

За столом сидели Хёнджин и Сынмин.

Хёнджин листал телефон, попивая из кружки что-то тёмно-красное. Увидел Феликса, отставил кружку и улыбнулся — широко, почти по-человечески.

— О, наш голодный птенец! — сказал он, подмигнув. — А то сидит в своей норе, таится. Думает, мы его съедим.

— Хёнджин, — предостерегающе произнёс Сынмин, не отрываясь от книги.

— Я шучу! — Хёнджин поднял руки в примирительном жесте. — Шучу, блядь.

Чонин усадил Феликса на стул — тот самый, где он сидел в свой первый день. Металлический холодок прошёл по спине, когда он коснулся пластикового сиденья.

— Сиди, — приказал Чонин. — Сейчас покормлю.

Он открыл холодильник. Обычный, белый, с магнитиками на дверце. Феликс ожидал, что оттуда выпадет бутылка с кровью, но Чонин достал картонную коробку молока. Обычного, коровьего, с розовой этикеткой.

— Ты пьёшь молоко? — удивился Феликс.

— А что мне, по-твоему, пить? — Чонин налил молоко в стакан и поставил перед Феликсом. — Давай, пей. Живительное.

Феликс взял стакан. Стекло было холодным, на поверхности выступили капельки воды. Он сделал глоток. Молоко оказалось обычным — густым, сладковатым, с привкусом топлёного масла.

— Хорошо? — спросил Хёнджин, наблюдая за ним.

— Хорошо, — кивнул Феликс.

Чонин тем временем достал сковороду, поставил на плиту, плеснул масла. Яйца нашёл в дверце холодильника — полдюжины в картонной упаковке.

— Яичницу любишь?

— Люблю, — признался Феликс.

— С жидким желтком или прожаренным?

— Жидким.

— Хороший парень, — одобрил Чонин. — Правильный.

Он разбил яйца на сковороду — три штуки, одно за другим. Белки зашипели, схватываясь по краям, желтки остались целыми, выпуклыми, янтарными. Чонин посолил, поперчил, добавил щепотку каких-то трав.

Феликс смотрел на его руки. Длинные пальцы, бледная кожа, идеальный маникюр. Когда Чонин брал соль, его ногти блеснули в свете лампы. Острые. Как когти.

«Ты просто параноик», — сказал он себе. — «Обычные ногти. Просто ухоженные».

Через три минуты яичница была готова. Чонин переложил её на тарелку, пододвинул к Феликсу.

— Ешь, — сказал он.

Феликс взял вилку.

Яйца пахли так, как пахнет настоящая еда — дома, уюта, чего-то давно забытого. Он отрезал кусочек белка, макнул в жидкий желток, отправил в рот.

Тёплое. Солёное. Невероятно вкусное.

Он чуть не застонал от удовольствия.

— Ну как? — спросил Хёнджин, заглядывая ему в тарелку.

— Спасибо, — выдавил Феликс с набитым ртом. — Очень вкусно.

— Чонин у нас шеф-повар, — сказал Сынмин, переворачивая страницу книги. — Даром что макнэ.

— А кто ещё будет готовить? — Чонин сел напротив, подпёр голову руками и уставился на Феликса. В его взгляде не было голода — только какое-то странное, почти детское любопытство. — Вы все только и умеете, что кров… — Он запнулся. — Кровяную колбасу заказывать.

Феликс замер с вилкой у рта.

Кровяную колбасу.

Хёнджин кашлянул. Сынмин поднял глаза от книги и посмотрел на Чонина с лёгким раздражением.

— Кровяную колбасу, — повторил Чонин, медленно, с нажимом. — Ты любишь кровяную колбасу, Феликс? Это корейское блюдо. Сундэ называется.

— Я… не пробовал, — ответил Феликс.

— Зря. Очень вкусно. Особенно с солью и перцем. — Чонин облизнулся. — И с томатным соком.

Феликс отодвинул тарелку.

Желудок, только что урчавший от голода, скрутило от внезапной тошноты.

— Я наелся, — сказал он. — Спасибо.

— Ты почти ничего не съел, — заметил Хёнджин.

— Я сыт.

Феликс встал, поставил тарелку в раковину и пошёл к выходу. За его спиной Чонин тихо сказал:

— Человеческая еда не насыщает по-настоящему. Но для него сойдёт.

— Заткнись, — ответил Сынмин.

— А что я такого сказал? Человеческая — потому что люди едят. А мы — вампиры. Ой, блядь.

Феликс ускорил шаг.

Он бежал по коридору, как будто за ним гнались. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели.

«Они просто дурачатся», — убеждал он себя. — «Подкалывают новенького. Все так делают».

Но в голове застряло слово.

Вампиры.

Чонин сказал «вампиры».

Сказал и засмеялся, будто это была шутка.

Или не шутка?

Феликс влетел в свою комнату, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной. Дыхание сбилось, перед глазами плыли круги.

— Что с тобой? — раздался голос из темноты.

Минхо.

Он сидел на своей кровати, скрестив ноги, и смотрел на Феликса. В красном свете ночника его глаза блестели жёлтым.

— Ничего, — выдавил Феликс. — Просто… живот разболелся.

— Я предупреждал, — сказал Минхо. — Не ешь нашу еду.

— Это была яичница.

— Всё равно.

Феликс молча прошёл к своей кровати, лёг, натянул одеяло на голову.

Он слышал, как Минхо вышел из комнаты и пошёл на кухню. Там его встретил Чонин:

— Хён, он ничего не понял. Не бойся.

— Я не боюсь. Я просто не хочу, чтобы ты его спугнул.

— Он сам себя спугнёт. Рано или поздно. Ты же знаешь.

— Знаю, — ответил Минхо. — Поэтому мы должны быть аккуратнее.

— Аккуратнее, — передразнил Чонин. — Аккуратнее, когда хочется вцепиться ему в шею зубами и пить, пока не лопнешь?

— Заткнись.

— Ладно, ладно. Пойду спать.

Шаги Чонина удалились. Минхо вернулся в комнату, лёг на кровать и уставился в потолок.

Феликс лежал под одеялом и не дышал.

Он всё слышал.

Вцепиться в шею зубами.

Пить.

Он закрыл глаза и постарался провалиться в сон. Но перед внутренним взором стояла одна и та же картина — семь пар жёлтых глаз, семь голодных ртов и он, Феликс, зажатый в углу, беззащитный.

Он боялся.

Но теперь он знал.

Не наверняка, не доказательно, не фактами.

А сердцем, нутром, каждой клеткой своего истерзанного тела.

Они не люди.

И он здесь — еда. Ходячий ужин, который пока ещё не съели.

Феликс сжал под одеялом кулаки и пообещал себе: он выживет.

Любой ценой.