Вампир айдол

«호랑이는 죽어서 가죽을 남기고, 사람은 죽어서 이름을 남긴다»
— 한국 속담
«Тигр умирает — оставляет шкуру, человек умирает — оставляет имя».

Феликс не спал.

Он лежал на своей скрипучей кровати уже третий час, уставившись в одну точку на потолке — туда, где трещина в штукатурке напоминала очертаниями когтистую лапу. Глаза слипались, веки тяжелели, но стоило ему только прикрыть их — перед внутренним взором вспыхивали красные огни. Те самые, что горели в глазах у Минхо на кухне. Те самые, что он видел в коридоре, когда надел чужой халат.

Он сел на кровати. Простыня сползла, обнажив худые плечи в синяках — следы вчерашней репетиции, когда Чанбин таскал его за шкирку, поправляя положение корпуса в поддержке. Феликс потёр шею. Под пальцами — шершавая ткань высокого воротника пижамы, которую он теперь не снимал даже на ночь.

В комнате было тихо. Слишком тихо. Красный ночник в углу отбрасывал кровавые тени на стены, и в этом мареве всё казалось ненастоящим — декорации фильма ужасов, в котором Феликсу выпала роль жертвы.

С левой кровати доносилось мерное посапывание. Джисон лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, и его плечи ритмично поднимались и опускались. Спящий человек. Обычный спящий человек.

Но Феликс уже научен горьким опытом.

Он прищурился и присмотрелся.

Дыхание Джисона было слишком ровным. Слишком правильным. Ни одного сбоя, ни одной заминки, ни той естественной аритмии, которая бывает у людей, когда они погружаются в глубокую фазу сна. Это было похоже на запись — включил и забыл. Механическое подражание живому существу.

«Актёр хренов», — подумал Феликс, отводя взгляд.

Он знал, что Джисон не спит. Просто притворяется. Может, наблюдает за ним из-под полуприкрытых век. Может, читает его мысли — хотя телепат клялся, что у Феликса «слишком шумное сознание» и он ничего не может разобрать. Врёт или нет — хрен его знает.

Справа, на кровати у окна, Минхо лежал на спине, раскинув руки в стороны, и смотрел в потолок открытыми глазами.

Не мигая.

Уже полчаса.

Феликс покосился в ту сторону и тут же пожалел. Минхо повернул голову — медленно, плавно, как змея, выбирающая цель, — и их взгляды встретились.

— Не спится? — спросил Минхо шёпотом, но в тишине комнаты это прозвучало как выстрел.

— Не знаю, — ответил Феликс, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Может, кошмары.

— О чём?

— Пока не начались.

Минхо усмехнулся. Зубы блеснули в темноте — острые, белые, слишком правильные для обычного человека.

— А ты смелый, — сказал он. — Или дурак.

— Чаще всего это одно и то же.

Минхо приподнялся на локте, и его тень на стене выросла, расползлась, заполнила собой всю комнату. Феликс почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодный пот. Он сжал край одеяла так, что побелели костяшки.

— Ложись спать, Феликс, — тихо сказал Минхо. — Завтра тяжёлый день.

— Я попробую.

— Не пробуй. Делай.

Он отвернулся к стене, и в комнате снова воцарилась тишина. Только Джисон продолжал своё механическое посапывание.

Феликс лёг, натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза.

Он не спал до самого утра. И Минхо тоже не спал — он это чувствовал спиной, затылком, каждой клеткой своего истерзанного страхом тела.

—

Этажом выше, в комнате, где стены были увешаны золотыми и платиновыми дисками, а на столе среди бумаг и чашек с остатками чёрного кофе стояла табличка «Продюсерская», Бан Чан писал музыку.

Он сидел за огромным монитором, сгорбившись, и его пальцы бегали по клавишам синтезатора, выстукивая одну мелодию за другой. Наушники съехали на шею — он устал от собственных битов, от бесконечного повторения одних и тех же фраз, от этого чёртового перфекционизма, который высасывал из него последние силы.

На экране ноутбука была открыта программа для записи. Дорожки с вокалом, слои синтезаторов, грув-дорожка с ударными — всё это сплеталось в единое полотно, которое пока не имело названия, но уже имело душу.

Песня называлась «VENOM».

Бан Чан начал писать её ещё до того, как Феликс переступил порог общежития. Но теперь текст приобрёл новый, пугающий смысл.

Он смотрел на строчки, которые только что набросал в блокноте:

«Яд растекается по венам,
Ты в моей крови, как заноза,
Каждый вздох — это пытка,
Каждый шаг — это угроза».

Чан убрал руки с клавиш и откинулся на спинку кресла. Кожаное кресло скрипнуло, вентиляция под потолком загудела громче, и лидер прикрыл глаза.

«VENOM» должна была стать заглавным треком нового альбома. Концепт — яд, зависимость, разрушительная любовь. Идеально для группы вампиров, которые изображают людей на сцене. Но Бан Чан чувствовал, что песня получается слишком личной. Слишком правдивой. Он вкладывал в неё свой стыд, свою вину, свою бесконечную усталость от того, что он — монстр, запертый в теле двадцатисемилетнего парня, который уже видел смерть сотни раз.

Он открыл глаза и посмотрел на фотографию, стоявшую на полке. Восемь улыбающихся лиц. Stray Kids на прошлогоднем концерте. Тогда они ещё не взяли в группу человека. Тогда всё было проще — притворяться перед камерами, пить синтетику, делать вид, что ты нормальный.

Теперь появился Феликс.

И Бан Чан чувствовал, что их карточный домик вот-вот рухнет.

— Не сейчас, — прошептал он сам себе. — Не сейчас, блядь.

Он снова положил руки на клавиши и продолжил писать.

А в соседней комнате, где свет горел только от экрана телевизора, показывавшего какой-то старый фильм ужасов, сидели двое.

Ким Сынмин и Ян Чонин.

Сынмин сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и перелистывал страницы какой-то старой книги в кожаном переплёте. На вид — медицинский справочник, выпущенный ещё в семидесятых. Но на самом деле внутри был совсем другой текст — перечень донорских баз, адреса клиник, имена людей с редкими группами крови, которых можно было «посетить» без лишних вопросов.

Чонин лежал на диване, задрав ноги на спинку, и листал ленту в телефоне. Экран освещал его лицо снизу, придавая ему вид мертвеца — острые скулы, запавшие щёки, тёмные круги под глазами.

— Сынмин-хён, — позвал Чонин, не отрываясь от телефона.

— Мм?

— Ты знаешь, какая самая редкая группа крови?

Сынмин поднял голову.

— AB отрицательный, — ответил он. — Встречается у одного процента населения. В Азии — ещё реже. Почему спрашиваешь?

— Потому что у нашего новенького — AB отрицательный. Я проверил.

Сынмин отложил книгу и посмотрел на Чонина в упор.

— Откуда ты знаешь?

— Нашёл его старую медкарту в системе агентства. — Чонин ухмыльнулся, показав клыки. Края дёсен покраснели — верный признак того, что вампир давно не пил свежую кровь. — Три года стажёром, куча обследований. Всё как на ладони.

Сынмин встал с кресла, подошёл к окну. За стеклом — ночной Сеул. Где-то там, среди миллиона спящих людей, бродили редкие экземпляры с кровью, которая стоила дороже золота.

— AB отрицательный, — повторил он задумчиво. — Как у Феликса.

— Именно. — Чонин сел на диване, поджав ноги под себя. — Представляешь, как вкусно он пахнет? Минхо говорит, что от него можно с ума сойти.

— Минхо уже сошёл, — холодно заметил Сынмин. — Только вида не подаёт.

— А ты? — Чонин наклонил голову набок, изучая старшего. — Ты тоже хочешь его попробовать?

Сынмин промолчал.

Но его кадык дёрнулся, когда он сглотнул.

— Нам нужен другой источник, — сказал он наконец. — Не Феликс. Пока не время. Бан Чан нас убьёт, если мы тронем его актив.

— А кто говорит про Феликса? — Чонин спрыгнул с дивана, подошёл к старшему, встал рядом. — Я говорю про других. С такой же группой. AB отрицательный. Например, в больнице Святой Марии лежит девчонка, семнадцать лет, с аппендицитом. Никто не заметит, если она потеряет немного крови.

— Ты предлагаешь охотиться в больнице?

— Я предлагаю не сдохнуть от голода, хён, — голос Чонина стал низким, почти угрожающим. — Ты же чувствуешь. Мы все чувствуем. Синтетика не работает как раньше. Нам нужно настоящее. Горячее. Живое.

Сынмин отвернулся к окну.

— Если нас поймают…

— Не поймают. Мы же не люди.

Чонин облизнул губы. Кончик языка мелькнул алым, слишком длинный, слишком острый.

— Я нашёл ещё одного, — продолжил он, понижая голос до шёпота. — Парень, двадцать два года. Тоже AB отрицательный. Работает на заправке ночью. Один. Никто не хватится.

— Ты хоть знаешь, кто это? — спросил Сынмин.

— Какая разница?

— Большая. Если это окажется кто-то из знакомых…

— Никто из знакомых. Я проверил. Ни семьи, ни друзей. Идеальная жертва.

Сынмин долго молчал. Потом кивнул.

— В пятницу. После съёмок. Я решу с расписанием.

— Отлично. — Чонин осклабился. — Я возьму машину.

Он вернулся на диван, схватил телефон и начал что-то печатать. Лицо его в синеватом свете экрана казалось безмятежным, почти детским.

Таким же безмятежным, как лица святых на иконах.

Только в глазах горел ад.

—

Феликс, этажом ниже, всё ещё не спал.

Он слышал шаги наверху. Приглушённые голоса. Смех Чонина — такой звонкий, такой невинный, если не знать, что за ним скрывается.

Он снова сел на кровати, достал из-под подушки блокнот и карандаш.

На новой странице написал:

«AB отрицательный. Моя группа. Они знают. Они хотят пить мою кровь. Или чью-то ещё. Нужно предупредить… но кого?»

Он зачеркнул последнюю фразу и написал сверху:

«Никому нельзя верить».

Положил блокнот обратно, лёг и закрыл глаза.

Где-то в соседней комнате часы пробили четыре часа утра.

До рассвета оставалось два часа.

Два часа, чтобы выжить.

А потом — новый день. Новые съёмки. Новые опасности.

И так каждый раз, до бесконечности.

Феликс улыбнулся своим мыслям — горько, надорванно, как улыбаются люди, которые поняли, что их мечта превратилась в кошмар.

— Добро пожаловать в семью, — прошептал он сам себе.

Никто не ответил.

Даже Минхо молчал.