Вампир айдол

그리움은 밤을 새우는 병이다
Тоска — это болезнь, которая не даёт спать по ночам.

Ночной Сеул стелился под ногами россыпью золотых огней, и где-то там, внизу, копошилась ничего не подозревающая человеческая жизнь. Люди не знали, что по крышам над их головами гуляют монстры.

Минги шёл по краю двадцатиэтажки, не глядя вниз. Острые носки его ботинок нависали над пропастью, но он держал равновесие с той неестественной, нечеловеческой лёгкостью, которая всегда выдаёт вампира за милю. Ветер трепал его длинные чёрные волосы, задирал полы длинного плаща, обнажая тощие бёдра и торчащие ключицы, которые никакая еда уже не могла скрыть.

Уёнхва шагал в двух шагах позади. Его лицо в свете неона казалось вылепленным из воска — бледное, гладкое, с резкими скулами и запавшими глазами. Только шрам над левой бровью — старый, белый, напоминание о том времени, когда он ещё не умел контролировать свои порывы.

— Ты так и будешь молчать? — спросил Уёнхва, когда они свернули на пожарную лестницу и начали спускаться вниз.

Минги остановился. Прислонился спиной к проржавевшим перилам. Достал из кармана пачку сигарет, выбил одну, прикурил. Затянулся глубоко, выпустил дым в темноту. Табак был безвкусным для его мёртвых рецепторов, но процесс успокаивал.

— О чём ты хочешь поговорить? — спросил он, наконец.

Уёнхва подошёл к краю площадки, сел на корточки, свесил руки между коленями. Поза у него была почти детской, если бы не глаза — слишком старые, слишком уставшие.

— О прошлом, — сказал он. — О том, как мы стали… этим.

— Вот так. — Минги сделал ещё одну затяжку. — Просто проснулся однажды и понял, что сердце не бьётся. А тебе двадцать.

— Мне было семнадцать.

— Мне двадцать.

— Я знаю. — Уёнхва почесал затылок. — Я просто иногда думаю: а что, если бы мы не подписали тот чёртов контракт? Что, если бы остались людьми? Женились бы, завели детей, состарились…

— И сдохли в муках, как все люди, — закончил Минги, стряхивая пепел вниз. — Красивая картина. Но нам не суждено.

Он выбросил сигарету, не дождавшись, пока она догорит, и она упала в темноту, прочертив яркую огненную дугу.

— Ты когда-нибудь жалел? — спросил Уёнхва, глядя вслед падающей искре.

— Каждый день. — Минги повернулся к нему. В глазах у него горела какая-то странная, выворачивающая наизнанку искренность, которую он редко показывал даже своим. — Каждую ночь. Каждый раз, когда смотрю в зеркало и не вижу своего отражения. Каждый раз, когда пью чужую кровь, чтобы не сдохнуть от голода.

— Но мы же не пьём человеческую. Мы чище их.

— Чище? — Минги горько усмехнулся. — Уёнхва, мы всё равно убиваем. Животные тоже живые. У них есть семьи, детёныши, страх и боль. Мы просто придумали себе оправдание, чтобы не чувствовать себя абсолютными чудовищами.

Уёнхва замолчал.

Они простояли так несколько минут, глядя на ночной город, на миллионы окон, за которыми люди жили своей обычной, человеческой жизнью. Не зная, что по соседству, в элитном общежитии, восемь вампиров готовятся к самому важному выступлению в своей карьере.

— МАМА через неделю, — напомнил Уёнхва.

— Я помню.

— Мы споём «Wonderland». Ту самую, которую готовили ещё в трейни-дни.

Минги кивнул.

«Wonderland» была не просто песней. Она была их манифестом. Гимном для тех, кто потерял себя, но продолжал искать выход из лабиринта. Хонджун написал текст в одну из самых чёрных ночей, когда вся группа думала, что они вот-вот сорвутся и начнут охотиться на людей. Но они удержались. И песня стала их клятвой.

— Спой, — попросил Минги. — Я давно не слышал твой голос на чистом воздухе.

Уёнхва вздохнул, прикрыл глаза и запел.

Голос у него был низким, бархатистым, с той особенной вампирской хрипотцой, которая не поддаётся имитации — резонанс мёртвых связок, что звучат глубже, чем у живых.

All eyes on me now,
If you still doubt mine,
It's too pointless,
We're still young and wild,
We gonna find new world to be mine...

Он пел негромко, почти шёпотом, и каждое слово повисало в холодном ночном воздухе маленьким облачком пара. Песня была не про победу — она была про выживание. Про то, как держаться, когда весь мир против тебя. Про то, как сохранять надежду, когда ты уже превратился в монстра, но внутри ещё теплится что-то человеческое.

Минги слушал, закрыв глаза.

Когда Уёнхва закончил, тишина оглушала.

— Красиво, — сказал Минги. — Чертовски красиво.

— Зато ты танцуешь лучше, чем я пою.

— Я вообще всё делаю лучше, чем ты.

Уёнхва засмеялся, толкнул его в плечо. Минги не удержал равновесия — специально, чтобы дать другу почувствовать себя победителем — и чуть не кувыркнулся с лестницы.

— Урод, — сказал он беззлобно.

— Сам такой.

Они ещё немного постояли, глядя на луну — огромную, кроваво-красную, которая висела над крышами, как зловещий глаз.

— Знаешь, — сказал Минги. — Я иногда думаю: а что если мы не единственные? Ну, не в смысле вампиров. А в смысле… тех, кто пытается быть людьми.

— Ты про Stray Kids?

— И про них тоже. У них там человек появился.

— Феликс? — Уёнхва скривился. — Да этот парень уже труп. Рядом с такой кодлой… не жилец.

— А ты уверен? — Минги повернулся к другу. — Может, он сильнее, чем мы думаем.

— Или глупее.

— Это одно и то же.

Они переглянулись и рассмеялись.

—

В общежитии Stray Kids тоже не спали.

Ли Феликс проснулся от того, что горло саднило, как после скипидара. Язык прилип к нёбу, во рту было сухо, будто туда насыпали песка. Он сел на кровати, пошарил рукой по тумбочке — пусто. Вода кончилась ещё вчера.

Он посмотрел на часы на телефоне. Три пятнадцать ночи.

В комнате было темно, только красный свет от индикаторов на ноутбуке Джисона отбрасывал кровавые блики на потолок. Три кровати: его — у двери, Джисона — у шкафа, Минхо — у окна. На кровати Минхо одеяло было откинуто, но сам он не спал. Сидел на подоконнике, поджав колени к груди, и смотрел в тёмное стекло. Его лицо в красных отсветах выглядело как античная маска трагедии — прекрасное и пугающее одновременно.

Рядом, на своей кровати, Джисон тоже не спал. Он крутил в руках какой-то старый амулет — серебряную монету на цепочке, — и его губы беззвучно шевелились, будто он что-то нашёптывал.

— Пить, — хрипло сказал Феликс, и оба вампира синхронно повернули головы.

От их взглядов, уставившихся на него в темноте, по спине побежали мурашки.

— Иди на кухню, — ровно сказал Минхо. — Только не шуми.

Феликс кивнул, нашарил ногами тапки, вышел в коридор.

Дверь за ним закрылась не до конца, и он услышал приглушённый шёпот.

— Он ненормальный, — это был голос Джисона. — Он что, не чувствует? Он вообще способен чувствовать?

— Заткнись, — ответил Минхо. — Он человек. У них нюх слабее.

— Но не настолько! Мы вчера пили кровь, когда он был на кухне. Он должен был заметить запах. Должен был хотя бы почувствовать!

— Может, он чувствует, но делает вид, что нет. Может, он умнее, чем ты думаешь.

— Или просто тупой идиот, которому повезло родиться с редкой группой крови и ангельской внешностью.

— Хан Джисон, — голос Минхо понизился до шёпота, но Феликс всё равно услышал каждое слово благодаря странной акустике коридора. — Ты сейчас говоришь о человеке, который спит с нами в одной комнате. Ты бы потише.

— А тебе-то что? Ты же сам хотел его съесть в первый же день.

— Передумал.

— Почему?

Длинная пауза.

— Он вкусно пахнет, — наконец сказал Минхо. — Хочу сохранить аппетит на потом.

Джисон хмыкнул, и разговор оборвался.

В этот момент телефон Минхо завибрировал. Он глянул на экран и прочитал сообщение от Бан Чана.

«Смс: Не шумите. Феликс должен спать. Завтра съёмки с утра».

Минхо скопировал сообщение в чат с Джисоном — без комментариев.

— Твой любимый лидер заботится о нашем человеке, — прошептал Джисон с издёвкой.

— Лидер заботится о нашем контракте, — поправил Минхо. — Феликс — актив. Активы нужно беречь.

— Ой, да иди ты.

Феликс, стоявший под дверью, услышал, как они зашуршали одеялами. Наверное, наконец улеглись спать.

Он пошёл дальше по коридору.

Кухня встретила его тишиной. Холодильник тихо гудел, в мойке стояла грязная кружка, на столе валялись крошки от печенья. Феликс налил себе стакан воды из-под крана — мутноватой, с привкусом хлорки — и выпил залпом.

Холодная жидкость обожгла пищевод, растеклась по желудку, но жажда не прошла. Он выпил второй стакан, третий.

Когда он поставил кружку на стол, ему показалось, что за его спиной кто-то стоит.

Он резко обернулся — никого.

Только тень метнулась в угол, растаяла.

«Показалось», — сказал он себе.

Но в груди уже поселился холодный, липкий страх, от которого не спасала никакая вода.

—

В общежитии TXT тоже горел свет.

Ёнджун и Субин сидели на диване в пижамах и смотрели дораму. На экране ноутбука шла какая-то старая мелодрама — про любовь, про расставание, про то, как главные герои не могут быть вместе из-за древнего проклятия. Ёнджун подозревал, что сценарист был вампиром, потому что слишком реалистично описывал бессонные ночи и вечную усталость.

— Ты смотришь? — спросил Субин, жуя чипсы.

— Ага, — соврал Ёнджун.

На самом деле он думал о завтрашней поставке. Бан Чан прислал список — им требовалось двадцать литров синтетической крови на следующую неделю. В два раза больше обычного. Значит, ковен действительно голодал.

Или новый участник слишком сильно действовал на их обоняние.

— Как думаешь, — спросил Субин, не отрывая взгляда от экрана, — Феликс выживет?

— У Stray Kids? — Ёнджун задумался. — Если не будет совать нос в их дела… может быть.

— А если будет?

— Тогда мы получим ещё одного мертвого айдола в статистике.

Субин помолчал.

— Мы могли бы ему помочь.

— Зачем?

— Он человек. И он не заслуживает быть закуской для голодных псов.

— Мы не знаем, какой он на самом деле, — сказал Ёнджун. — Может, он сам напросился в эту группу. Может, он знает, на что идёт.

— Ты правда в это веришь?

Ёнджун не ответил.

Героиня дорамы на экране рыдала в голос, потому что её возлюбленный оказался призраком.

«Бывает и хуже», — подумал Ёнджун. — «Например, когда твой возлюбленный оказывается вампиром и хочет выпить твою кровь».

Он потянулся, хрустнул шеей и переключил канал.

Там шли новости: «На этой неделе в Сеуле ожидается похолодание. Жителям советуют не выходить на улицу после полуночи».

— Слишком поздно, — сказал Субин. — Мы уже вышли.

Они оба засмеялись.

А где-то в общежитии Stray Kids, в комнате, где пахло потом, страхом и чужой кровью, Феликс лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок.

Он слышал, как Минхо ворочается на своей кровати. Как Джисон всхрапывает притворно, делая вид, что спит. Как за стеной кто-то царапает ногтями по дереву.

«Я сойду с ума, — подумал Феликс. — Я точно сойду с ума».

Он закрыл глаза и попытался уснуть.

Но сон не шёл.

Потому что он чувствовал взгляд Минхо — холодный, изучающий, неотрывный — даже через закрытые веки.

Одержимость. Как чёрная дыра.

Она засасывала его, и он ничего не мог с этим поделать.