3 глава
Харви не пошла на ужин.
После того, что случилось на Защите, ей хотелось одного — тишины. Не той тишины, когда все молчат, потому что боятся. А настоящей. Без голосов. Без шёпота. Без Карла.
Она свернула в пустой коридор, нашла заброшенный туалет на третьем этаже и достала из тайника под раковиной флягу. Припрятанную на чёрный день.
Сделала два глотка. Огневиски обожгло горло.
Потом она пошла в Выручай-комнату. Комната откликнулась на её состояние — превратилась в маленькую гостиную с камином, креслами и книжными шкафами. Стены давили. Огонь бросал тени.
Она пила. Смотрела на огонь. Слушала голоса.
«Ты сегодня могла его убить», — шептал Карл.
«Я не хотела».
«Ты хотела. Ты всегда хочешь. А сегодня позволила себе чуть-чуть».
Она сделала ещё глоток. Четвёртый. Пятый.
На шестом она остановилась. Спрятала флягу.
— Хватит, — сказала она вслух. — Не сегодня.
«Почему?» — удивился Карл.
«Потому что сегодня я хочу помнить. Всё».
Она сидела в кресле, глядя на огонь. Ждала.
Она знала, что он придёт.
________________________________________
Дверь Выручай-комнаты открылась без стука.
Том Реддл вошёл так, как входил везде — будто это его личная гостиная, а все остальные — гости. Его чёрные волосы были аккуратно зачёсаны назад, мантия безупречна, лицо непроницаемо.
— Вы не спите, — сказал он, останавливаясь у камина. В его голосе не было вопроса — только констатация.
— Я редко сплю, — ответила Харви, не поднимая глаз от огня. — И вы это знаете.
— Знаю. — Он сел в соседнее кресло, закинул ногу на ногу. — Поэтому я и пришёл. Спать вы не будете. Пить одна — тоже не будете. Не сегодня.
— Почему это?
— Потому что сегодня вы показали всем, кто вы. И теперь вам нужно с этим жить.
Харви усмехнулась. Криво, асимметрично.
— Вы пришли меня утешать, Реддл? Не ожидала.
— Я пришёл не утешать. — Он достал из кармана маленькую стеклянную флягу — изящную, с серебряной гравировкой. Поставил на столик между ними, но не протянул. — Я пришёл поговорить.
— О чём?
— О вас.
Она повернулась к нему. Впервые за этот вечер — посмотрела прямо. Серые глаза встретились с тёмными.
— Что именно вы хотите знать?
— Всё, — сказал Том. — С чего вы начали? Где научились такому? Зеркальный щит — это не французская программа. Это боевая магия. Та, которой учат в подвалах, а не в классах.
Харви помолчала. Огонь трещал. Тени плясали.
— Мой отец, — сказала она наконец. — Он начал учить меня, когда мне было семь.
— Семи лет?
— Он говорил, что мир магии жесток. Что я должна уметь защищать себя. — Она усмехнулась. — Он не говорил, от кого именно. Теперь я знаю.
— От кого?
— От него самого.
Том не отвёл глаз. Не удивился. Не сделал вид, что шокирован.
— Он был жесток с вами?
— Он был жесток со всеми. С матерью. Со слугами. С соседями. — Харви смотрела на огонь. — Я была его проектом. Его оружием. Он хотел сделать из меня то, чем вы стали сами.
— И чем же я стал?
— Идеальным. Холодным. Беспощадным. — Она повернулась к нему. — Но он перестарался. Я сломалась. Не показно, не с криками — тихо. Внутренне. А потом Гриндевальд сжёг наш дом, и оружие осталось без хозяина.
— И теперь вы ищете нового?
— Нет. — Её голос стал твёрже. — Теперь я сама себе хозяйка.
Том смотрел на неё долгим взглядом. В его глазах горело что-то — не восхищение, не жалость. Узнавание.
— Вы не похожи на других, — сказал он. — Вы не пытаетесь мне понравиться. Не пишете записок. Не ждёте в пустых классах.
— Потому что я знаю, кто вы, — ответила Харви. — Вы — чёрная дыра. Вы всё засасываете и ничего не отдаёте. Я не хочу быть вашей спутницей. Я не хочу быть вашей жертвой. Я не хочу быть вашим инструментом.
— А кем вы хотите быть?
— Равной. — Она усмехнулась. — Но вы не признаёте равных.
Том медленно кивнул.
— Вы правы. Не признаю. — Он взял флягу со столика, отхлебнул, поставил обратно. — Но вы — не равная. Вы — другое.
— Что значит «другое»?
— Вы — зеркало. Вы отражаете то, что в вас вкладывают. Боль — отражаете болью. Страх — страхом. Жестокость — жестокостью. — Он наклонился ближе. — Вы не оружие, Харви. Вы — реактив. Вас можно направить. Но нельзя остановить.
Она посмотрела на него. В полумраке Выручай-комнаты его лицо казалось вырезанным из слоновой кости — прекрасное, холодное, безжалостное. Но в глазах было что-то ещё. То, чего она не ожидала увидеть.
Осторожность.
— Вы боитесь меня? — спросила она.
— Я никого не боюсь.
— Тогда чего вы хотите?
Том помолчал. Потом сказал тихо:
— Я хочу понять, кто вы. Настоящая. Не та, которую вы показываете Лорне Гринграсс. Не та, которую вы прячете от Дамблдора. А та, которая остаётся одна в этой комнате и пьёт в одиночестве.
— Зачем?
— Потому что, — он сделал паузу, — в этом мире слишком мало интересных людей. Большинство — стадо. Они думают одинаково, чувствуют одинаково, умирают одинаково. А вы — другая. Вы как заклинание, которое никто не решается произнести вслух.
— А вы решаетесь?
— Я всегда решаюсь.
Они смотрели друг на друга. Между ними было меньше фута. Харви чувствовала его дыхание — тёплое, с едва уловимым привкусом коньяка.
— Вы опасны, — сказала она.
— Я знаю, — ответил он. — Но вы — опаснее. Вы — та, кто может всё разрушить. Не потому, что вы сильная. А потому, что вам всё равно.
Она не ответила. Просто смотрела на него.
— Завтра Долохов придёт сюда драться, — сказал Том, меняя тему. — Я знаю. Он говорил.
— И что?
— Ничего. Просто скажу: не убивайте его. Он мне ещё нужен.
Харви усмехнулась.
— Не обещаю.
Том встал. Поправил мантию.
— Вы не такая, как все, Харви. — Он посмотрел на неё сверху вниз. — И это ваше преимущество. И проклятие.
— Я знаю.
Он направился к двери. Остановился.
— И ещё. — Он не обернулся. — То, что вы сегодня сделали на Защите… это было красиво. В следующий раз сделайте больнее.
Он вышел. Дверь закрылась.
Харви осталась одна________________________________________
Она добралась до подземелья. Гостиная Слизерина была пуста — все спали.
Она поднялась в спальню девушек. Легла на кровать, не раздеваясь. Не снимая обуви.
Потолок был зелёным — вода, рыбы, тени.
«Ты влипла», — сказал Карл.
«Я всегда влипаю».
«Он не отстанет».
«Я знаю».
«И ты не отстанешь».
— Знаю, — прошептала она вслух.
Она закрыла глаза.
Перед глазами стояло лицо Рудольфуса — ужас. Перед глазами стояла улыбка Тома — голод. Перед глазами стояли Лорна, Ирма, Вальбурга — страх, который они пытались скрыть за высокомерием.
А ещё перед глазами стоял Том — его слова. «Вы — зеркало. Вы — реактив».
«Завтра Долохов придёт в Выручай-комнату», — подумала она. — «Завтра я ударю кого-то по-настоящему».
Она улыбнулась во сне. Криво. По-настоящему.
Голоса в её голове зашептали одобрительно.
Они тоже ждали продолжения.
* * *
Она ждала этот момент весь день.
После вчерашнего разговора с Томом — того, второго, в Выручай-комнате, когда он назвал её «реактивом» и сказал, что её нельзя остановить — Харви не могла думать ни о чём другом. Слова Тома застряли в голове, как заноза. «В следующий раз сделайте больнее».
Сегодня она сделает.
День прошёл в тумане. Уроки, обеды, взгляды — всё слилось в одно серое пятно. Слизеринцы шарахались от неё. Лорна Гринграсс не сказала ни слова. Ирма Кэрроу не смотрела в её сторону. Даже Вальбурга Блэк, великая Вальбурга, обходила Харви по широкой дуге.
Они боялись. Хорошо.
Харви почти не ела. Ждала. Считала часы.
И вот — полночь.
Хогвартс затихал. Не той тишиной, которая бывает днём — спокойной, размеренной, когда слышно, как перья скребут по пергаменту. Это была другая тишина. Тишина хищника, затаившегося в темноте. Тишина палаты номер восемь перед тем, как санитары приходили с ремнями.
Призраки скользили по коридорам, не потревоженные живыми. Портреты притворялись спящими, хотя Харви не раз замечала, как чьи-то глаза следили за ней из-под ресниц. Она шла по коридорам босиком — так тише. Каменный пол был холодным, но она привыкла к холоду. В психушке всегда было холодно.
Палочка в правой руке. В левой — маленький кинжал, который она нашла в тайнике оригинальной Харлиет. Чистое серебро, рукоять из чёрного дерева, на лезвии выгравировано: «Для тех, кто заслужил».
«Милая семейная реликвия», — подумала Харви. — «У моей предыдущей владелицы было тёмное хобби».
Карл шепнул: «У тебя тоже».
«Моё хобби — выживать. Это не тёмное. Это необходимое».
Выручай-комната ждала её. Сегодня она чувствовала настрой Харви — не гостиную с камином, не библиотеку. Стены превратились в каменный мешок — круглую комнату без окон, с грубым каменным полом и парой факелов на стенах. Посредине стоял Антонин Долохов.
Он был без мантии, в простой чёрной рубашке с закатанными рукавами. На предплечье виднелась татуировка — змея, обвивающая череп. Не метка Пожирателя смерти — пока нет, просто рисунок. Или предвестие. Его тёмные вьющиеся волосы падали на глаза, под которыми залегли тени — он тоже не спал по ночам, но по другим причинам.
— Ты пришла, — сказал он без удивления. Разминал шею — хрустнул позвонками. — Я думал, струсишь.
— Я не умею трусить, — Харви вошла в круг света, положив кинжал на пол у стены. Палочку не убрала. — Только злиться. Или пить. Сегодня я выбрала злость.
Вчера она пила. Вчера Том пришёл к ней и смотрел своим голодным взглядом. Вчера она позволила себе быть слабой. Сегодня — нет. Сегодня она покажет всем, кто она на самом деле.
Долохов усмехнулся и вытащил палочку. Его было видно — он ждал этого момента весь день. Может быть, дольше. С того самого дня, когда Харви отразила заклинание Рудольфуса и Рудольфус улетел в стену.
— Правила, — сказал он. — Никаких смертельных заклинаний. Без дуэльного этикета. Бьём до первой крови или до сдачи.
— А если никто не сдастся?
— Тогда до тех пор, пока один не сможет стоять.
Харви кивнула. Внутри поднималось то самое чувство — горячее, жадное, голодное. Она знала его с детства. Психиатры называли это «дисфорической манией». Она называла это жизнью.
— Начинай, — сказала она.
Долохов не стал церемониться.
«Stupefy!» — вылетело из его палочки молниеносно. Быстрее, чем у Рудольфуса. Намного быстрее.
Харви едва успела уйти в сторону — красная вспышка прошла в дюйме от её уха, обжигая кожу. Волосы запахло горелым.
— Быстрая, — отметил он, не сбавляя темпа. — Хорошо. Я боялся, что ты окажешься скучной.
Она ответила «Flipendo» — не для того, чтобы попасть, а чтобы сбить прицел. Долохов отбил заклинание небрежным жестом, даже не глядя. Он был опытен. Она знала это по книгам: в будущем он станет одним из самых жестоких убийц Волдеморта. Но сейчас он был просто семнадцатилетним парнем с быстрой реакцией и огромным эго.
— Ты дерёшься как студентка, — бросил он, посылая в неё связку заклинаний: «Petrificus! Expelliarmus! Stupefy!» — Слишком правильно. Слишком по учебнику. Где твой зеркальный щит, Лестрейндж? Где та дикость, которой ты напугала Рудольфуса? Где та девушка, которая разговаривает с портретами и пьёт в одиночестве?
Харви уклонялась, отбивала, снова уклонялась. Пот заливал глаза. Пульс стучал в висках. Она чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное — то, что она сдерживала таблетками в прошлой жизни. То, что она сдерживала голосами в этой.
«Он прав», — подумала она.
«Конечно, прав», — ответил Карл. — «Ты дерёшься как в школе. Как учили. Как правильно. А ты никогда не была правильной».
«Я знаю».
«Тогда перестань».
И вдруг она поняла: он прав. Она дерётся как на уроке. Как ожидают. Как безопасно.
Но настоящая Харви — не та, из 21 века, которая сдерживалась таблетками и терапией, а та, вторая, безумная, дикая — никогда не дралась правильно. Она дралась грязно. Больно. Жестоко.
Харви перестала думать.
Инстинкт.
Она метнулась вперёд, под град заклинаний — не отбивая, уклоняясь. Долохов опешил на секунду — этого хватило. Харви оказалась в его пространстве, выбила палочку локтем, и в следующее мгновение её кулак врезался ему в челюсть.
Удар был не девичий. Не тот, которым бьют в драке на перемене. В психушке Харви дралась с санитарами — большими, злыми мужчинами, которые не жалели её. Она научилась бить так, чтобы они падали. И не вставали.
Долохов отлетел к стене. Не от заклинания — от удара. Самого простого, самого грубого, самого человеческого. Он сполз по камню, схватившись за челюсть.
— Что за… — прохрипел он, вытирая разбитую губу. Кровь потекла по подбородку, капнула на чёрную рубашку.
— Ты сказал «до первой крови», — Харви стояла над ним, тяжело дыша. Её кулак болел — она ударила сильно, может быть, слишком сильно. Но боль была приятной. Знакомой. — Твоя кровь. Я победила.
Он смотрел на неё снизу вверх. Страха не было — было нечто иное. Уважение. И голод, похожий на её собственный. Глаза Долохова блестели в свете факелов — в них горело то же самое, что горело в ней. Желание. Не плотское. Боевое.
— Встань, — сказал он, поднимаясь. — Дай мне палочку. Ещё раз.
— Зачем? — спросила Харви, но палочку не вернула. Зажала в кулаке, готовая к новому удару.
— Потому что я хочу увидеть, что ты умеешь на самом деле, — он вытер губу тыльной стороной ладони, посмотрел на кровь, усмехнулся. — Не кулаками. Не тем, чему тебя научили на улицах. Магией. Настоящей магией. Той, которой тебя учил отец в подвале французского особняка.
Харви помедлила. Внутри голос — не Карл, другой, более тёмный, более голодный — шептал: «Покажи ему. Покажи всем. Перестань прятаться. Ты не пациентка. Ты не жертва. Ты — оружие».
Она подняла свою палочку — тис, сердцевина из волоса русалки, двенадцать дюймов, гибкая. Отец Харлиет выбирал её специально. «Для тонкой работы», — сказал он тогда. Харви поняла, что он имел в виду.
— Ты уверен? — спросила она.
— Да, — Долохов встал в стойку, без палочки, но не отступая. Его глаза блестели. — Делай.
Она могла ударить заклинанием. Легко. Просто. Экспеллиармус, и он снова без палочки. Или Ступефай — и он летит в стену, как Рудольфус. Или что-то похуже — то, что шептали ей голоса. То, что память Харлиет хранила как зеницу ока.
Но она сделала иначе.
Харви подняла левую руку — без палочки. И произнесла заклинание. Тихим, почти ласковым голосом, как учил отец: «Mentis Manipulus».
Из кончиков её пальцев вырвалась серебристая нить — тонкая, почти невидимая. Она обвилась вокруг запястья Долохова, и он замер.
Не парализованный. Не оглушённый. Он стоял — но его глаза стали пустыми. Руки опустились. Челюсть расслабилась.
— Что ты… — прошептал он, но его губы двигались медленно, будто через силу.
— Контроль, — ответила Харви. — Мой отец изобрёл это заклинание. Не Империя — Империя ломает волю. А это… это просто берёт её в аренду. На время. — Она шагнула ближе. — Я могу заставить тебя танцевать. Или петь. Или ударить себя. Или вскрыть вены этим кинжалом, который лежит у стены.
В её голосе не было угрозы. Была констатация факта. Как у метеоролога, который предсказывает дождь.
Она отпустила нить.
Долохов пошатнулся, схватился за стену, тяжело дыша. Его лицо побледнело, на лбу выступил пот.
— Это… это Темная магия, — сказал он, но в его голосе не было осуждения. Только изумление. И, кажется, восторг.
— Вся магия может быть тёмной, — ответила Харви. — Всё зависит от того, кто держит палочку. И от того, какие голоса у него в голове.
Она вернула ему палочку. Пальцы Долохова дрожали, когда он брал её.
— Ты опасна, — сказал он.
— Я знаю. Мне это говорили санитары. Психиатры. Судьи. Теперь ты.
— Том прав насчёт тебя.
Харви замерла. Сердце пропустило удар.
— Что он сказал? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Не выдал того, что происходило внутри.
Долохов усмехнулся — криво, разбитой губой. Кровь всё ещё сочилась, но он даже не пытался её вытереть.
— Вчера вечером. Он сказал, что ты не игрушка. Что ты — оружие. Самое острое в этом замке. И что он хочет выяснить, на чьей ты стороне. — Он помолчал. — Я сказал ему: «Может быть, она ни на чьей стороне. Может быть, она — сама по себе». Он на это усмехнулся и сказал: «Тогда тем интереснее».
Харви сжала палочку так, что побелели костяшки.
— На своей, — отрезала она. — Всегда на своей. Передай ему это.
— Передай сам. — Долохов поднял палочку, проверяя, работает ли она. Из кончика вырвалась искра — всё в порядке. — Он сказал, что если ты захочешь поговорить — он будет в Выручай-комнате. Завтра. В полночь.
Харви ничего не ответила. Она подобрала кинжал, сунула его в карман мантии, и направилась к выходу. У двери остановилась.
— Антонин.
— Что?
— Ты хорошо дерёшься. Для слизеринца.
— Ты тоже. Для девчонки из Франции.
Она усмехнулась — криво, по-настоящему, той улыбкой, от которой санитары крестились.
— Я не из Франции, — сказала она. — Я из палаты номер восемь. Но тебе этого не понять.
Она ушла, оставив Долохова в каменном мешке одного, с разбитой губой и новым пониманием того, что мир магии только что стал немного страшнее.
________________________________________
Харви добралась до подземелья. Гостиная Слизерина была пуста — все спали.
Она поднялась в спальню девушек. Легла на кровать, не раздеваясь. Не снимая обуви. На кулаке краснела ссадина — от удара о зубы Долохова. Харви посмотрела на неё, лизнула. Кровь была солёной. Вкус детства.
Потолок был зелёным — вода, рыбы, тени.
«Ты сделала это», — сказал Карл.
«Сделала».
«Ты показала ему, кто ты».
«Показала».
«Ты показала всем».
«Не всем. Только ему. Пока».
«Теперь Том узнает. Долохов расскажет».
«Я хочу, чтобы он узнал».
«Зачем?»
Харви закрыла глаза.
— Затем, — прошептала она в темноту, — чтобы он понял: я не та, кем он меня считает. Я не жертва. Не инструмент. Не будущий пожиратель смерти. — Она помолчала. — Я — та, кто сидела в палате номер восемь и убила соседа монтировкой. И не пожалела.
Голоса зашептали одобрительно.
Карл молчал.
Перед глазами стояло лицо Долохова — уважение. Перед глазами стояла улыбка Тома — голод. Перед глазами стояли Лорна, Ирма, Вальбурга — страх, который они пытались скрыть за высокомерием.
«Завтра Том будет ждать в Выручай-комнате», — подумала она. — «Завтра я поговорю с ним. По-настоящему. Без масок».
Она улыбнулась во сне. Криво. По-настоящему.
Голоса в её голове зашептали одобрительно.
Они тоже ждали завтрашней ночи.
* * *
Суббота в Хогвартсе пахла свободой. Для большинства студентов — возможностью выспаться, пойти в Хогсмид, купить сладости в «Сладком королевстве» или погладить сов в «Совиной почте». Для Харви — возможностью раздобыть выпивку.
Потому что Слагхорн наконец заметил пропажу.
Вчера на Зельях он подозрительно посмотрел на неё, потом на свою флягу, потом снова на неё. Ничего не сказал — профессор Слагхорн был слишком любил комфорт, чтобы устраивать сцены. Но Харви поняла: её источник конфискован. Если она сунет нос в его кабинет в ближайшую неделю, он её поджарит. И не заклинанием — взглядом.
«Придётся идти в Хогсмид», — подумала она, натягивая мантию.
Карл тут же отозвался: «Ты хоть знаешь, где там продают алкоголь? Тебе нет семнадцати. Даже по магическим меркам».
«Найду. Я всегда нахожу».
Она спустилась в гостиную. Слизеринцы косились на неё, но никто не сказал ни слова. После того, что случилось на Защите, они смотрели в другую сторону, когда она проходила мимо. Даже Лорна Гринграсс делала вид, что увлечена книгой.
Только Долохов кивнул ей из кресла у камина. Под глазом у него красовался синяк — подарок от Харви. Но он не злился. Наоборот — смотрел с уважением.
— В Хогсмид? — спросил он, не поднимая головы.
— Ага.
— Возьми меня с собой.
— Нет.
— Почему?
— Потому что я иду не за сливочным пивом.
Он поднял голову. В его глазах мелькнуло понимание.
— Понял. — Он помолчал. — Тогда хотя бы возьми палочку. И кинжал.
— Я всегда беру.
Она вышла из подземелья и направилась к главному входу, где уже собирались студенты, получившие разрешение на посещение Хогсмида.
В коридоре она столкнулась с Клариссой Уилкс. Та шла под руку с Флоренс Эйвери — обе были нарядные, с идеальными причёсками, явно надеялись встретить Тома в деревне. Увидев Харви, Кларисса остановилась.
— Ты тоже идёшь? — спросила она с фальшивой вежливостью. — С кем? Или ты всегда одна?
— Всегда, — ответила Харви, не сбавляя шага. — Это моё проклятие. Или благословение. Ещё не решила.
Флоренс прыснула. Кларисса сжала губы, но ничего не сказала — только проводила Харви взглядом, полным ненависти.
У главного входа Харви заметила Тома. Он стоял в окружении своей свиты — Вайолет Нонотт что-то шептала ему на ухо, Каролина Паркинсон поправляла ему мантию (он позволил — это было частью игры), Элис Трэверс протягивала записку, которую он взял, даже не глядя.
Том поднял глаза и встретился взглядом с Харви.
Она ничего не сказала. Просто прошла мимо.
Но на выходе из замка она почувствовала его взгляд на своей спине.
«Он смотрит», — сказал Карл.
«Всегда смотрит».
«Тебе это нравится».
«Мне нравится, что он боится. Хотя не показывает».
«Он не боится».
«Надо будет — заставлю».
Хогсмид был красивым в это время года. Осень раскрасила деревья в золото и багрянец, воздух пах яблоками и дымом из труб. Студенты бродили по главной улице, заглядывая в витрины, смеясь, покупая леденцы и перья.
Харви ненавидела это всё.
Она не умела быть счастливой просто так. Счастье требовало подготовки — алкоголя, тишины, отсутствия людей. А здесь людей было слишком много.
Она обошла «Сладкое королевство», «Зонко» и даже «Визжащую хижину» (туда никто не ходил, но она проверила). Алкоголь в Хогсмиде продавали в пабе «Три метлы», но ей было всего шестнадцать — барменша мадам Розмерта сразу бы раскусила её поддельное разрешение.
«Придётся искать другие пути», — подумала Харви.
Она свернула в переулок, где, по слухам, торговали «взрослыми» товарами без лицензии. Там было темно, грязно и пахло крысами. Идеальное место.
— Эй, девчонка! — окликнул её хриплый голос.
Из тени вышел мужчина в потрёпанной мантии. Грязные волосы, жёлтые зубы, глаза маленькие и быстрые.
— Тебе чего? Зелье? Амулет? Услуги? — он осклабился.
— Огневиски, — коротко ответила Харви. — Две фляги.
— А деньги?
Она достала из кармана несколько галеонов — деньги оригинальной Харлиет, которые та копила на чёрный день. Мужчина жадно осмотрел монеты, кивнул и исчез за углом. Вернулся через минуту с двумя флягами в руках.
— Не спрашивай, откуда, — сказал он, отдавая их. — И не пей всё сразу. Умрёшь.
— Я всегда всё пью сразу, — ответила Харви, забирая фляги. — И пока не умерла.
Она сунула фляги в карман мантии и направилась обратно к главной улице. Солнце уже клонилось к закату — она провозилась дольше, чем планировала. Студентов почти не осталось, все разошлись по пабам или уже вернулись в замок.
Харви шла по тропинке, ведущей из Хогсмида к замку. Вокруг — тишина, только ветер шелестит листвой. И птицы. И что-то ещё.
Шаги.
Не её. Чужие. Много.
Она не обернулась. Просто ускорила шаг.
— Мисс Лестрейндж, — раздался голос сзади. Спокойный, уверенный, с лёгким акцентом. — Не торопитесь. Нам нужно поговорить.
Харви остановилась. Медленно повернулась.
На тропинке стояли четверо.
________________________________________
Они были взрослыми. Не студентами. Мужчины в чёрных мантиях, лица скрыты капюшонами, но Харви видела их глаза — холодные, оценивающие, голодные.
Первый — высокий, седой, с лицом, изрезанным морщинами. Он говорил с акцентом — немецким или австрийским. Второй — коренастый, с бритой головой и татуировкой на шее: череп, пронзённый молнией. Знак Гриндевальда.
Третий — женщина. Бледная, с чёрными волосами и тонкими губами. Она смотрела на Харви так, будто разделывала её взглядом.
Четвёртый — молодой, почти мальчик, лет восемнадцати-девятнадцати, с безумным блеском в глазах. Он улыбался. Открыто. Хищно.
— Вы ошиблись, — сказала Харви, не выпуская палочки из рукава. — Я не мисс Лестрейндж. Я никто.
— Вы — Харлиет Эллидора Лестрейндж, — ответил седой. — Последняя из французской ветви. Дочь Этьена и Женевьевы Лестрейндж. Ваши родители были… близки к нашему движению.
— Они мертвы, — отрезала Харви. — Их сожгли. Вместе с домом. Вместе с секретами.
— Мы знаем. — Седой сделал шаг вперёд. — Гриндевальд скорбит об этой потере. Ваш отец был ценным союзником. Его талант к заклинаниям ментальной сферы… уникален. Мы надеялись, что он передал свои знания вам.
— Надеялись — значит, не уверены, — Харви усмехнулась. — Плохая разведка.
Женщина скривилась. Лысый сжал кулаки. А молодой засмеялся — высоко, истерично.
— Мне она нравится, — сказал он. — У неё есть характер.
— Заткнись, Карл, — бросила женщина.
«Его зовут Карл, — подумала Харви. — Забавно. У моего голоса тоже».
— Что вам нужно? — спросила она.
— Чтобы вы пошли с нами, — ответил седой. — Гриндевальд приглашает вас в Нумерград. Он хочет лично оценить ваш потенциал. Если вы оправдаете ожидания — вы станете частью чего-то великого.
— А если нет?
— Тогда вы умрёте, как ваши родители. — Он сказал это спокойно, будто речь шла о погоде. — Но лучше — по-тихому. Без пожара.
Харви посмотрела на них. Четверо. Взрослые маги. Боевики Гриндевальда. Убийцы её родителей? Может быть. Может быть, нет. Но какая разница? Они пришли за ней. Они хотели её использовать. Как отец. Как Том. Как все.
«Выбирай», — шепнул Карл.
«Что?»
«Сдаться или драться».
«Есть третий вариант».
«Какой?»
Она не ответила. Просто улыбнулась. Той самой улыбкой — кривой, асимметричной, от которой в «Святом Иуде» санитары крестились.
— Передайте Гриндевальду, — сказала она, — что я не игрушка. Не оружие. Не союзник. Я — та, кто сидела в палате номер восемь и убила соседа монтировкой. И мне понравилось.
Тишина.
— Что за чушь? — спросил лысый.
— Девчонка психованная, — бросила женщина.
— Тем лучше, — сказал седой. — Безумие — это источник силы. — Он поднял палочку. — Мы заберём её силой. Живой или мёртвой — решать Гриндевальду.
Они двинулись вперёд.
Харви выхватила палочку.
И началась бойня.
________________________________________
Они напали одновременно.
Седой — Ступефай. Лысый — Экспеллиармус. Женщина — Круцио (Харви узнала боль, даже когда заклинание не попало в цель — воздух загудел, засветился красным). Молодой просто стоял и улыбался, наблюдая.
Харви не стала ставить щит. Щит — это стена. Стены можно пробить.
Она ушла вниз, под град заклинаний, как учил отец: «Низ — это безопасность. Враг смотрит вверх. Будь там, где он не смотрит».
«Petrificus Totalus!» — выкрикнула она, целясь в лысого. Сработало — тот замер как вкопанный, руки по швам, глаза вытаращены.
— Один, — сказала Харви.
Седой взревел и послал в неё связку — «Incendio! Glacio! Fulmen!». Огонь, лёд, молния — Харви уклонялась, перекатываясь по земле, чувствуя, как обжигает воздух, как мороз сковывает пальцы.
«Не думай, — шепнул Карл. — Делай».
Она подняла левую руку — без палочки. И произнесла: «Mentis Manipulus».
Серебряная нить вырвалась из кончиков её пальцев и впилась в голову женщины. Та замерла на полуслове — её губы двигались, но звука не было. Её глаза закатились. Из носа потекла кровь.
— Что ты с ней сделала?! — заорал седой.
— Временно отключила сознание, — ответила Харви, вставая. — Мой отец называл это «ментальным срывом». Она очнётся. Через час. Или через год. Или никогда. Честно — мне всё равно.
Женщина рухнула на землю, как тряпичная кукла.
— Два, — сказала Харви.
Молодой перестал улыбаться. Он выхватил палочку.
— Ты не человек, — сказал он. — Ты демон.
— Я — Харви, — ответила она. — И меня бесит, когда меня так называют.
Она метнулась вперёд, не заклинанием — телом. Молодой успел выкрикнуть «Protego!», но Харви не стала пробивать щит — она ударила ногой по его палочке, выбив её из руки, и в следующее мгновение вонзила кинжал (тот самый, с надписью «Для тех, кто заслужил») в его плечо.
Молодой закричал. Кровь брызнула ей на лицо — горячая, липкая.
— Три, — сказала Харви.
Седой остался один.
Он стоял в пяти метрах от неё, палочка дрожала в руке, лицо было белым.
— Ты… ты убила их, — прошептал он.
— Ещё нет, — ответила Харви, вытирая лицо рукавом. — Но могу.
— Кто ты?!
— Я уже сказала. Я — та, кто сидела в палате номер восемь. — Она сделала шаг вперёд. — У нас были смирительные рубашки. И кровати с ремнями. И санитары, которые били по почкам, когда никто не видел. — Ещё шаг. — А ещё у нас были соседи. Которые булькали. Которые молились. Которые просили смерти.
— Замолчи! — Седой послал в неё «Авада Кедавра». Зелёная вспышка — смерть, летящая прямо в грудь.
Харви не стала уклоняться.
Она подняла левую руку и поймала заклинание.
Не щитом. Не отражением. Рукой.
Серебряная нить, та самая, что вырывалась из её пальцев, обвилась вокруг зелёного луча и сжала его. Луч задрожал, замер, рассыпался искрами.
— Не работает, — сказала Харви. — Авада Кедавра работает только против тех, кто хочет жить. А я — нет.
Седой выронил палочку.
— Ты чудовище, — прошептал он.
— Нет, — она подошла к нему вплотную. Взяла за горло — левой рукой, без палочки. — Я — то, что случается, когда мир пытается сломать человека, а человек отказывается ломаться.
Она сжала пальцы. Седой захрипел.
— Я оставлю тебя в живых, — сказала она, почти ласково. — Передашь послание Гриндевальду.
— Что? — прохрипел он.
— Скажи ему: Харви Лестрейндж не игрушка. Не оружие. Не союзник. Она — та, кто убивает последователей великих тёмных лордов и не просыпается в холодном поту. — Она наклонилась к его уху. — Скажи ему: если он придёт за мной снова — я приду за ним. И в палате номер восемь всегда есть свободная койка.
Она отпустила его. Седой рухнул на колени, кашляя.
Харви обвела взглядом поле боя. Лысый застыл в Петрификусе — живой, но беспомощный. Женщина лежала без сознания, из носа всё ещё текла кровь. Молодой корчился на земле, сжимая плечо, из которого торчал кинжал.
— Забери их, — сказала она седому. — И убирайтесь. Пока я не передумала.
Седой кивнул. Начал колдовать — аппарировать, но Харви остановила его.
— И ещё, — сказала она. — Ты видел, что я сделала с Авадой? Гриндевальд думает, что он непобедимый? Пусть знает: я нашла способ убивать тех, кто не хочет умирать. — Она улыбнулась. — Жди меня, Гелерт.
Седой аппарировал вместе со своими людьми — исчез с громким хлопком, оставив после себя только пятна крови на траве.
Харви осталась одна.
________________________________________
Она не знала, что за ней наблюдают.
На холме, у старого дуба, стояли двое. Том Реддл и Антонин Долохов.
Том видел всё.
Видел, как Харви поймала Аваду Кедавра голой рукой. Видел, как она сломала сознание женщины заклинанием, которого не существует в учебниках. Видел, как она вонзила кинжал в плечо молодого, не моргнув глазом. Видел, как она сжимала горло седого и говорила ему о палате номер восемь.
Том не дышал.
Внутри него, там, где обычно была только пустота, что-то шевельнулось. Не страх — он не умел бояться. Не восхищение — он ничем не восхищался.
Узнавание.
— Ты видел? — спросил Долохов. Голос его дрожал — первый раз в жизни.
— Видел, — ответил Том.
— Она… она поймала Аваду. Рукой. Я не знал, что так можно.
— Никто не знал.
— Кто она, Том?
Том посмотрел на Харви, которая стояла внизу, вытирая кровь с лица. В её глазах не было раскаяния. Не было страха. Не было ничего — только пустота. И голод.
— Она — то, что я ищу, — сказал Том. — Равная. Или… нечто большее.
Он повернулся и пошёл обратно к замку, не дожидаясь Долохова.
________________________________________
Харви шла по тропинке к Хогвартсу. Мантия была в крови — не её. Волосы спутались, на щеке саднила царапина. Фляги с огневиски — единственное, что осталось нетронутым.
«Ты убила их», — сказал Карл.
«Нет. Я оставила их в живых».
«Ты хотела убить».
«Хотела. Но не стала. Это называется контроль».
«Это называется трусость».
«Это называется стратегия. Если бы я их убила, Гриндевальд прислал бы ещё десять. Теперь у него будет послание. И страх».
«Ты думаешь, он испугается?»
«Если нет — я покажу ему, что значит бояться. Лично».
Она подошла к главному входу. Студентов почти не было — все уже вернулись. На крыльце стоял Том.
Он ждал её.
— Хорошо погуляли, мисс Лестрейндж? — спросил он. В его голосе не было насмешки.
— Как обычно, — ответила она, проходя мимо. — Кровь, кишки, политика.
— Вы не ранены?
— Не моя кровь.
Она остановилась. Повернулась к нему.
— Вы всё видели.
Это был не вопрос.
— Да, — сказал Том.
— И что вы думаете?
Он посмотрел на неё долгим взглядом. В его глазах горело что-то — не страх, не восхищение. Голод.
— Я думаю, — сказал он тихо, — что вы — самая опасная женщина в этом замке. Может быть, в Европе. Может быть, в мире.
— И вы хотите быть на моей стороне? Или против?
Том улыбнулся. Холодно. Хищно.
— Я хочу быть рядом, — сказал он. — И посмотреть, что будет.
Харви усмехнулась. Криво. По-настоящему.
— Тогда держитесь, мистер Реддл, — сказала она. — Будет весело.
Она вошла в замок, оставив Тома на крыльце.
Внутри неё голоса зашептали одобрительно. Даже Карл молчал — может быть, впервые в жизни.
Она достала флягу с огневиски, отхлебнула. Обожгло горло.
— За Гриндевальда, — прошептала она. — За Тома. За всех, кто хочет меня использовать. — Она подняла флягу к потолку. — Вы все ещё пожалеете.
Она улыбнулась и пошла в подземелье.
В палате номер восемь всегда была свободная койка. А теперь — ещё и в Хогвартсе.
* * *
Харви не спала.
Она лежала на кровати в спальне девушек, глядя в зелёный потолок, и прокручивала вчерашнее снова и снова, как заезженную пластинку. Авада Кедавра, пойманная голой рукой. Кровь на лице. Глаза седого — ужас, который она никогда не забудет. И который ей понравился.
«Ты чудовище», — сказал он.
«Нет. Я — то, что случается, когда мир пытается сломать человека».
Она повернулась на бок. Рядом спала Лорна Гринграсс — с идеальной осанкой даже во сне, но сегодня её лицо было напряжённым, будто даже во сне она чувствовала запах крови. Ирма Кэрроу сжимала край одеяла так, что побелели костяшки. Сибилла Эйвери бормотала что-то во сне — может быть, сплетничала даже в бессознательном состоянии.
«Они не знают», — подумала Харви. — «Но скоро узнают».
Она встала. Сняла мантию — вчерашнюю, в пятнах крови. Засунула её в самый дальний угол сундука. Надела чистую. Посмотрела в зеркало.
На неё смотрела бледная девушка с огромными серыми глазами и чёрными кругами под ними. На щеке — царапина, вчерашняя, уже затянувшаяся. Харви провела по ней пальцем.
— Ты ещё здесь, — сказала она отражению. — Хорошо. Значит, всё не зря.
Она спустилась в гостиную.
________________________________________Обычно по утрам в гостиной было тихо. Несколько человек читали, несколько — пили чай, Долохов сидел в кресле у камина с книгой, Малфой раскладывал пергаменты. Сегодня всё было иначе.
Когда Харви вошла, разговоры стихли.
Мгновенно. Как по команде.
Но это была не та тишина, которая бывает, когда кто-то неожиданно появляется. Это была тишина благоговения. И страха.
Эйвери, сидевший у окна, поперхнулся чаем и уставился на неё, как на привидение. Мальсибер замер с открытым ртом. Абракс Малфой медленно поднял голову от пергаментов — его лицо было бледным, даже по его меркам.
Лорна Гринграсс сидела в своём кресле у камина. Рядом — Ирма Кэрроу, Мэгги Булстроуд, Сибилла Эйвери. Все они смотрели на Харви. Не с ненавистью — с ужасом.
— Лестрейндж, — сказала Лорна. Её голос дрожал — первый раз в жизни. — Что случилось вчера в Хогсмиде?
— А что случилось? — спросила Харви, садясь в свободное кресло. Взяла книгу с соседнего столика — не читая, просто чтобы занять руки.
— Слухи, — ответила Ирма. Её ангельское лицо было белым, как мел. — Говорят, ты встретила последователей Гриндевальда. Говорят, их было десять. Говорят, ты убила их всех.
— Десять? — Харви усмехнулась. — Было четверо. И я никого не убила. Оставила в живых. Чтобы передали послание.
Сибилла Эйвери подалась вперёд. Сплетничать она боялась, но любопытство было сильнее.
— Какое послание?
Харви посмотрела на неё. Долгим взглядом — тем самым, от которого санитары в «Святом Иуде» крестились.
— Что я не игрушка. Не оружие. Не союзник. И что если Гриндевальд придёт за мной снова — я приду за ним.
В гостиной стало ещё тише. Если это вообще было возможно.
Мэгги Булстроуд, которая никогда не боялась никого, вжала голову в плечи и старалась не смотреть в сторону Харви. Её локти — те самые, которыми она так любила толкаться — вдруг показались ей не таким уж грозным оружием.
Вальбурга Блэк сидела в углу с каменным лицом. Рядом — Лукреция Блэк. Вальбурга не сказала ни слова, но её пальцы сжимали подлокотник кресла так, что побелели костяшки.
— Говорят, ты поймала Аваду Кедавра, — раздался голос слева.
Харви повернула голову. Антонин Долохов стоял у камина, скрестив руки на груди. Под глазом у него всё ещё красовался синяк — от её кулака. Но смотрел он на неё с уважением. И с чем-то ещё. Страхом? Нет. Долохов не умел бояться. Восхищением.
— Ты был там, — сказала Харви. — Видел всё. Зачем спрашиваешь?
— Чтобы другие услышали, — ответил он. — Из первых уст.
Она помолчала. Обвела взглядом гостиную. Слизеринцы смотрели на неё — кто с ужасом, кто с восхищением, кто с ненавистью, которую они пытались скрыть.
— Да, — сказала она. — Я поймала Аваду Кедавра. Рукой. Потому что это заклинание работает только против тех, кто хочет жить. А я — нет.
Кто-то ахнул — кажется, Мэгги. Кто-то выронил чашку — Эйвери.
— Ты хочешь умереть? — спросила Лорна. В её голосе впервые не было высокомерия. Было что-то похожее на сочувствие. Или на ужас.
— Нет, — ответила Харви. — Я хочу, чтобы те, кто хочет меня убить, знали: у них ничего не выйдет. Потому что меня нельзя убить. Меня можно только… — она задумалась, — перевоспитать. Но это не про вас.
Она встала и пошла к выходу из гостиной.
— Куда ты? — спросил Долохов.
— Завтракать, — ответила Харви. — После убийства всегда хочется есть.
________________________________________Когда Харви вошла в Большой зал, шёпот пробежал по нему, как лесной пожар.
Не только по Слизерину. По всем факультетам.
Гриффиндорцы переглянулись. Когтевранцы замерли с ложками в руках. Хаффлпаффцы, которые обычно смотрели в свои тарелки, подняли головы.
— Это она? — услышала Харви с Гриффиндора.
— Да, та самая. Французская сумасшедшая.
— Говорят, она вчера в Хогсмиде убила пятерых последователей Гриндевальда.
— Врёшь.
— Сам видел! Мой брат был в «Трёх мётлах», он слышал хлопки аппарции и крики. А потом пришли авроры. Говорят, земля была в крови.
— А она?
— Она пошла в замок. Как ни в чём не бывало.
Харви шла к слизеринскому столу, и шёпот следовал за ней. Раньше на неё не обращали внимания. Потом — боялись. Теперь — благоговели. И ненавидели. И боялись ещё сильнее.
За слизеринским столом сидел Том Реддл. Рядом с ним — Вайолет Нонотт. Кларисса Уилкс, Флоренс Эйвери, Элис Трэверс — все они смотрели на Харви. Кто с ненавистью, кто с ужасом, кто с восхищением.
Вайолет Нонотт сжала губы. Кларисса Уилкс побледнела. Элис Трэверс замерла с запиской в руке — той самой, которую так и не решалась передать Тому.
Том Реддл не обернулся. Он сидел с книгой в одной руке и чашкой чая в другой. Но Харви знала: он чувствовал её. Он всегда чувствовал.
Она села на своё место — в конце стола. Наложила яйца пашот. Взяла кубок с тыквенным соком.
Рядом с ней — через два пустых места — сидел первокурсник, которого она не знала. Он дрожал.
— Не бойся, — сказала Харви, не глядя на него. — Я не кусаюсь. Только если попросишь.
Первокурсник побледнел и убежал.
Долохов, сидевший напротив, усмехнулся.
— Ты пугаешь детей, Лестрейндж.
— Дети должны бояться, — ответила она, жуя яйца. — Это помогает выживать.
За профессорским столом Дамблдор смотрел на неё. Его голубые глаза были серьёзны, даже печальны. Он не ел — просто смотрел. Харви почувствовала этот взгляд и подняла голову. Дамблдор не отвёл глаз.
Она подмигнула ему.
Дамблдор медленно покачал головой.
________________________________________Он нашёл её в коридоре на третьем этаже — там, где она сидела на подоконнике и смотрела в окно на Чёрное озеро. Том подошёл бесшумно — как всегда. Харви не обернулась.
— Вы знали, что они придут? — спросил он, останавливаясь рядом.
— Нет. Но догадывалась. Рано или поздно кто-то должен был прийти. Гриндевальд не прощает тех, кто отказывается.
— Вы отказались?
— Я сказала, что не буду его пешкой. Это не отказ. Это объявление войны.
— Вы объявили войну Гриндевальду? — в голосе Тома прозвучало что-то новое. Не насмешка. Не восхищение. Удивление.
— Он объявил её мне, когда сжёг моих родителей. — Харви повернулась к нему. — Я просто приняла вызов.
Том смотрел на неё долгим взглядом. В его глазах горел холодный, голодный огонь.
— Вы поймали Аваду Кедавра, — сказал он. — Рукой. Я видел. Как это работает?
— Вы хотите научиться?
— Я хочу понять.
Харви усмехнулась.
— Авада Кедавра убивает тех, кто хочет жить. Она ищет в душе жертвы страх смерти. Желание выжить. Надежду. — Она подняла левую руку. — В моей душе нет ничего из этого. Нет страха. Нет желания выжить. Нет надежды. Поэтому заклинание проходит сквозь меня, как сквозь пустоту.
— Вы пусты? — спросил Том. В его голосе не было жалости. Был интерес.
— Я сломана. — Харви спрыгнула с подоконника. — Есть разница. Сломанное можно починить. Пустое — никогда.
Она пошла по коридору.
— Харви, — окликнул он.
Она остановилась.
— Вы не боитесь, что Гриндевальд придёт за вами лично?
— Боюсь, — ответила она, не оборачиваясь. — Но я боюсь не его. Я боюсь, что мне это понравится. Убивать. Снова. Как вчера.
Она ушла.
Том остался стоять в коридоре, глядя ей вслед.
________________________________________
Харви лежала на кровати, глядя в зелёный потолок. В руке — фляга с огневиски. Она пила маленькими глотками, чтобы не опьянеть. Хотела помнить.
Внизу, в гостиной, гудели голоса. Слизеринцы обсуждали её. Лорна Гринграсс что-то доказывала Ирме. Долохов спорил с Малфоем. Вальбурга Блэк говорила о «чистоте крови и опасных элементах».
Харви слышала всё. Но не вслушивалась.
«Ты стала легендой», — сказал Карл.
«Я стала угрозой».
«Это одно и то же».
«Нет. Легенду любят. Угрозу — ненавидят».
«А чего хочешь ты?»
«Чтобы меня оставили в покое».
«Тебя никогда не оставят в покое. Ты убила последователей Гриндевальда. Ты поймала Аваду. Ты — единственная, кто не боится никого. Ничего».
«Я боюсь. Я боюсь себя».
Карл замолчал.
Харви сделала ещё глоток. Закрыла глаза.
Перед глазами стояло лицо седого — ужас. Перед глазами стояла улыбка Тома — голод. Перед глазами стояла кровь на траве — красная, горячая, живая.
«Ты чудовище», — сказал он.
«Нет. Я — то, что случается».
Она улыбнулась во сне. Криво. По-настоящему.
Голоса в её голове зашептали одобрительно.
Они тоже ждали следующего боя.
В ту же ночь в замке Нумерград, в кабинете, стены которого были увешаны картами Европы, Гелерт Гриндевальд читал письмо.
Оно было написано кровью — не его последователя, а его собственной. Седой, которого Харви отпустила, выцарапал послание на пергаменте дрожащей рукой, прежде чем упасть в обморок.
«Лорд Гриндевальд.
Мы нашли Лестрейндж. Она отказалась.
Она убила троих. Одного оставила в коме. Меня — чтобы я передал послание.
Она поймала Аваду Кедавра. Рукой. Без палочки.
Она сказала: «Передай Гриндевальду — если он придёт за мной снова, я приду за ним. В палате номер восемь всегда есть свободная койка».
Она безумна, мой лорд. Она — не человек. Она — стихийное бедствие.
Мы не можем её остановить. Может быть, только вы.
Ваш верный слуга,
Маркус»
Гриндевальд перечитал письмо дважды. Потом подошёл к окну и посмотрел на звёзды.
— Харлиет Лестрейндж, — произнёс он вслух. — Дочь Этьена. Жива. И безумна.
Он улыбнулся — холодно, хищно.
— Интересно.
Он взял перо и написал всего два слова:
«Привезите её».
Он не знал, что Харви не привезут. Что она придёт сама. Когда будет готова.
И что палата номер восемь действительно всегда открыта для новых пациентов.
* * *
Было далеко за полночь.
Хогвартс спал — по крайней мере, те, кто не носил зелёные галстуки и не собирался в самой дальней комнате подземелья Слизерина. Том Реддл выбрал это место не случайно — старая кладовая за бочками с соленьями, вход в которую знали только избранные. Стены толстые, звук не проходит, а если кто-то спросит — они просто «обсуждают домашнее задание».
В комнате было тесно. Факелы на стенах горели тускло-зелёным — Том специально зачаровал их, чтобы свет не привлекал внимание. В центре стоял длинный деревянный стол, за которым сидели те, кого сам Реддл называл «ядром».
Антонин Долохов — развалился в кресле, потирая синяк под глазом. Подарок Харви всё ещё не сошёл. Но он не жаловался. Даже гордился.
Эйвери и Мальсибер — сидели рядом, как всегда, перешёптываясь. Их лица были напряжёнными. Том вызвал их не для того, чтобы хвалить.
Абракс Малфой — сидел с идеальной осанкой, даже в полумраке подземелья его светлые волосы блестели. Он смотрел на Тома с холодным уважением. И с лёгкой опаской — Малфои не доверяли никому, даже себе.
Рудольфус Лестрейндж — сидел в углу, мрачный и злой. Ребра всё ещё болели после полёта в стену. Он винил Харви. Но боялся её. И ненавидел себя за это.
Вальбурга Блэк — единственная женщина на собрании. Она сидела во главе стола, по правую руку от Тома. Её лицо было каменным, но в глазах горел огонь. Блэки не терпели слабости.
И Том Реддл — во главе стола. Он не сидел — стоял, опираясь руками о стол, и смотрел на каждого по очереди. Холодно. Оценивающе.
— У нас проблема, — сказал он без предисловий. — Гриндевальд активизировался в Британии. Его люди проникают в Министерство. Подкупают. Запугивают. Убивают.
— Какое нам дело до Гриндевальда? — спросил Малфой, поправляя мантию. — Он воюет с Дамблдором. Не с нами.
— Пока — не с нами, — ответил Том. — Но его люди уже прощупывают почву среди чистокровных семей. Мой отец — тот, кого я никогда не знал — был маглорождённым. Это делало меня уязвимым. Гриндевальд использует чистоту крови как аргумент. И многие клюют.
— Ты боишься, что он переманит наших союзников? — спросила Вальбурга.
— Я боюсь, что он убьёт их раньше, чем мы успеем их переманить, — ответил Том. — Вчера в Хогсмиде был отряд его последователей. Четверо. Их отправили за Харви Лестрейндж.
Рудольфус вздрогнул. Его лицо побледнело.
— И что с ними случилось?
— Она их уничтожила, — сказал Долохов спокойно. — Я видел. Трое в коме, один еле жив. Она поймала Аваду Кедавра. Рукой.
В комнате повисла тишина.
— Это невозможно, — сказал Малфой, но голос его дрогнул.
— Я видел, — повторил Долохов. — Не верите — спросите у неё.
— Мы не будем у неё спрашивать, — отрезал Том. — Потому что она не наш союзник. И не наша цель. Она — фактор, который мы не можем контролировать. Поэтому мы должны стать сильнее. Быстрее. Жестче.
— Что ты предлагаешь? — спросил Эйвери.
— Тренировки. Настоящие. Не школьные дуэли — боевую магию. Заклинания, которые не проходят на уроках. Те, которые убивают.
— Это незаконно, — сказал Мальсибер.
— Всё, что мы делаем — незаконно, — усмехнулся Долохов. — Ты только сейчас понял?
Том поднял руку. Все замолчали.
— У нас есть ещё одна проблема, — сказал он. — Предатель.
Тишина стала плотной, почти осязаемой.
— В Министерстве, — продолжил Том. — Кто-то сливает информацию Гриндевальду. О наших планах. О наших союзниках. О нас.
— Кто? — спросил Рудольфус.
— Если бы я знал, мы бы не сидели здесь, — ответил Том. — Поэтому вы найдёте его. Каждый из вас. Опрашивайте своих родителей. Дядей. Кузенов. Кто угодно. Я хочу имя.
Он обвёл взглядом комнату.
— Через неделю. Иначе мне придётся принимать меры. Более… прямые.
Никто не спросил, какие меры. Все знали.
— Вопросы? — спросил Том.
— Да, — раздался голос сзади. — Кто вынес виски из бара Слагхорна? Потому что я клянусь, я брала только огневиски. А коньяк пропал сам собой.
Все замерли.
Том медленно повернулся.
В дверях стояла Харви.
________________________________________
Она была пьяна.
Не «чуть-чуть», не «навеселе» — а в том состоянии, когда человек уже не контролирует ни язык, ни ноги, но всё ещё стоит. Её мантия была расстёгнута, волосы спутаны, на щеке — свежая царапина. В одной руке она держала наполовину пустую флягу с огневиски. В другой — чью-то отрубленную голову.
Нет, не человеческую.
Тролля.
Маленького, уродливого, с зелёной кожей и выпученными глазами. От шеи капала чёрная кровь на каменный пол.
— Что. Это. Такое? — спросил Малфой, отодвигаясь вместе с креслом.
— Это? — Харви подняла голову, как трофей. — Это Грюм. Сторож. Он последнюю неделю воровал мою выпивку из тайника в туалете на третьем этаже. Я думала, это привидение. А оказалось — тролль. — Она усмехнулась, пошатнулась, оперлась плечом о косяк. — Не знаю, зачем троллю виски. Может быть, он хотел напиться и забыть, что он тролль. Но теперь ему не надо забывать. Ему вообще ничего не надо.
— Ты убила тролля? — спросил Эйвери. Голос его сорвался на фальцет.
— Нет, — Харви покачала головой и чуть не упала. Долохов вскочил, чтобы поддержать её, но она отмахнулась. — Я оторвала ему голову. Это разные вещи. Убить можно по-разному. А оторвать голову — это искусство.
Она перешагнула порог комнаты, волоча голову тролля за собой. На полу оставался кровавый след.
— Вы тут собрались, — сказала она, обводя комнату мутным взглядом. — Том, Малфой, Долохов, Вальбурга, два Эйвери, Лестрейндж, который меня ненавидит. — Она остановилась напротив Рудольфуса. — Привет, кузен. Как рёбра?
— Отвали, — прошипел он.
— Вежливо, — Харви отсалютовала ему флягой. — Я пришла не к тебе. Я к Тому.
Все посмотрели на Тома.
Том не двигался. Он смотрел на Харви с тем самым холодным любопытством — и с чем-то новым. С лёгким, едва заметным весельем.
— Вы решили проблему с троллем, — сказал он. — Зачем вы здесь?
— Ах да, — Харви поставила голову тролля на стол, прямо между пергаментами. Чёрная кровь потекла по карте Британии. — Я слышала, вы ищете предателя. Того, кто сливает информацию Гриндевальду.
— Откуда вы знаете? — спросила Вальбурга. Её голос был холодным, но руки дрожали.
— У меня уши есть, — Харви постучала пальцем по виску. — И голоса. Они много чего говорят. Иногда даже правду.
— И что сказали ваши голоса? — спросил Том.
— Что предатель — не среди вас, — ответила Харви. — Он среди профессоров.
В комнате стало тихо.
— Это невозможно, — сказал Малфой.
— Проверьте, — Харви пожала плечами. — Ваше дело.
Она сделала большой глоток из фляги, вытерла губы рукавом.
— А ещё, — добавила она, — Гриндевальд знает о вас, Том. О вашем «клубе по интересам». Он хочет вас перекупить. Или уничтожить.
Том наклонил голову.
— Откуда вы знаете?
— Я оставила одного из его людей в живых, — сказала Харви. — Помните? Седого с акцентом. Перед тем как отпустить, я залезла к нему в голову. Менталис Манипулус — это не только контроль. Это ещё и чтение. Он думал о вас. О вас всех. — Она обвела комнату пальцем. — У Гриндевальда есть досье на каждого чистокровного в Британии. Особенно на тех, кто собирается по ночам и обсуждает «великое будущее».
— И что ему от нас нужно? — спросил Долохов.
— Чтобы вы выбрали сторону, — ответила Харви. — Его сторону. Или умрёте.
— Мы не умрём, — сказал Том. Его голос был спокоен, даже скучен. — Мы сделаем так, что он пожалеет, что вообще сунулся в Британию.
Харви посмотрела на него долгим взглядом. Пьяным, но почему-то ясным.
— Знаете, Том, — сказала она, — вы мне нравитесь. Вы единственный здесь, кто не боится говорить о смерти как о неизбежности. — Она сделала шаг к нему, пошатнулась. — Но вы совершаете одну ошибку.
— Какую?
— Вы думаете, что власть — это контроль. А власть — это когда тебе всё равно. На всё. На всех. Даже на себя.
Она допила флягу, поставила её на стол рядом с головой тролля.
— Ладно, — сказала она. — Я пошла. У меня завтра Зелья. А я не учила.
Она развернулась и направилась к выходу, покачиваясь.
— Харви, — окликнул её Том.
Она остановилась, не оборачиваясь.
— Спасибо за информацию, — сказал он.
— Не за что, — ответила она. — Я просто хочу, чтобы вы знали: я не на вашей стороне. И не на стороне Гриндевальда. Я — свободный агент. И если кто-то из вас попытается меня использовать, я приду и оторву голову. Как троллю.
Она вышла.
Дверь закрылась.
В комнате повисла тишина. Только кровь капала с головы тролля на пергаменты.
— Она безумна, — сказал наконец Малфой.
— Да, — согласился Том. — Поэтому она и опасна.
Он взял со стола флягу, которую оставила Харви — пустую. Понюхал.
— Что будем делать? — спросил Долохов.
— То, что она сказала, — ответил Том. — Проверим профессоров. И найдём предателя.
— А с ней что? — спросила Вальбурга.
Том посмотрел на дверь, за которой скрылась Харви.
— Оставим её в покое, — сказал он. — Пока. Она сама придёт, когда будет готова.
________________________________________
Харви не успела уйти далеко.
В коридоре её догнал Долохов.
— Ты в порядке? — спросил он, поравнявшись с ней.
— Я пьяна, — ответила Харви. — Но это моё нормальное состояние.
— Я провожу тебя до спальни.
— Не надо.
— Ты упадёшь.
— Я всегда падаю. И встаю.
Они шли молча. Долохов не отставал, но и не прикасался к ней — знал, что Харви не терпит, когда её трогают без разрешения.
— Ты правда читала мысли того человека? — спросил он.
— Правда.
— Ты и мои можешь прочитать?
— Могу, — Харви остановилась. — Но не буду. Потому что ты мне нравишься, Антонин. Ты единственный, кто не пытается меня использовать. Ты просто смотришь.
— Я наблюдаю, — поправил он.
— Одно и то же.
Она пошла дальше.
— Ты и правда оторвала голову троллю? — спросил он через минуту.
— А ты сомневаешься? — она подняла руки. — Посмотри на мои костяшки.
Долохов посмотрел. Костяшки были сбиты, в крови, но не её.
— Ты сильная, — сказал он.
— Нет, — ответила Харви. — Я просто не боюсь умереть. Это делает меня бессмертной.
Она свернула в коридор, ведущий к спальням девушек.
— Спокойной ночи, Антонин.
— Спокойной ночи, Харви.
Она ушла. Долохов остался стоять в коридоре.
Он вдруг понял, что влюблён. Не в Харви — в её безумие. В её свободу. В то, что она может всё, а ей всё равно.
— Чёрт, — прошептал он и пошёл обратно к собранию.
________________________________________
Харви лежала на кровати, глядя в зелёный потолок. Голоса шептали — одобрительно, успокаивающе.
«Ты сделала это», — сказал Карл.
«Сделала что?»
«Напугала их. Всех. Даже Тома».
«Том не боится».
«Ты уверена?»
Харви подумала.
— Нет, — прошептала она. — Не уверена.
Она закрыла глаза.
Перед глазами стояла голова тролля — отрубленная, с выпученными глазами. Перед глазами стояли лица слизеринцев — ужас, благоговение, ненависть. Перед глазами стоял Том — спокойный, холодный, но в его глазах горел тот самый огонь. Голод.
«Что ты хочешь, Том?» — подумала она. — «Что ты хочешь от меня?»
Ответа не было.
Она улыбнулась во сне. Криво. По-настоящему.
Завтра будет новый день. Новые слухи. Новые враги.
Но сегодня она победила.
Голоса в её голове зашептали одобрительно. Даже Карл молчал — может быть, впервые в жизни.
Она уснула с улыбкой на лице.