2 глава
Харви выживала.
Слово «училась» здесь не подходило. Она не училась — она воевала. На каждом уроке, в каждой гостиной, за каждым обедом. Слизерин не принимал чужаков, а она была чужой трижды: девчонка, француженка и сирота с подозрительной репутацией.
Но главное — она была странной.
Остальные факультеты её почти не замечали. Для Когтеврана она была просто очередной слизеринкой — высокомерной и опасной. Гриффиндорцы, поглощённые своими межфакультетскими rivalry и квиддичем, смотрели сквозь неё. Хаффлпаффцы и вовсе старались не попадаться на глаза никому из зелёно-серебряных. Нет, всё внимание — всё давление — исходило изнутри. Свой своих же и терзали.
Слизерин испытывал её на прочность каждый день, каждый час, каждую минуту.
Гостиная Слизерина находилась в подземелье, под Чёрным озером. Зелёный свет, проникающий сквозь толщу воды, рисовал на стенах танцующие тени. Мебель из тёмного дуба, кресла, обитые серебристо-зелёным бархатом, камин с резной решёткой, на которой извивались змеи. Красиво. Мрачно. И абсолютно враждебно.
Харви появилась там в первый же вечер после распределения. Студенты Слизерина — человек сорок, от первокурсников до выпускников — проводили её взглядами. Не любопытными. Оценивающими. Как стая волков смотрит на хромую овцу, которую ещё не решили, сожрать или оставить на потом.
Кроме уже знакомых ей по особняку — Рудольфуса Лестрейнджа, Вальбурги Блэк, её кузена Сигнуса, Антонина Долохова, Эйвери, Мальсибера и Абракса Малфоя — здесь были и другие.
Лорна Гринграсс — высокая блондинка с идеальной осанкой и лицом, которое никогда не портила улыбка. Старший курс, чистокровная, из древнего рода. Она сидела в самом удобном кресле у камина и, когда Харви вошла, даже не подняла головы. Только бровь чуть дрогнула. Лорна считалась неформальным лидером девушек Слизерина — она решала, кого принимать, а кого травить. Один взмах её длинных ресниц — и сплетня разносилась по всему факультету быстрее, чем сова из Хогсмида.
— Француженка, — сказала она тихо, но так, чтобы все услышали. — И сирота. Очаровательно. А я думала, у нас тут элитная школа, а не приют для беженцев.
Кто-то хихикнул. Харви промолчала.
Рядом с Лорной сидели её вечные тени — Маргарет «Мэгги» Булстроуд и Сибилла Эйвери (дальняя родственница того самого Эйвери, который уже успел облить Харви тыквенным соком за ужином). Мэгги была коренастой, с тяжёлой челюстью и маленькими злыми глазками. Она специализировалась на «физическом выражении недовольства» — могла «случайно» наступить на ногу, «нечаянно» толкнуть локтем в грудь, «по ошибке» пролить зелье на мантию. Сибилла была тощей, бледной, с вечно испуганными глазами — но Харви быстро поняла, что испуг этот напускной. Сибилла была самой ядовитой сплетницей на факультете. Она знала всё о всех и умело использовала эту информацию.
А ещё была Ирма Кэрроу — девочка с круглым лицом ангела и душой палача. Её брат, Амикус Кэрроу, учился на курс старше и уже имел репутацию садиста. Ирма была младше, но ничуть не уступала брату в жестокости. Она любила маленькие, изощрённые пакости: подложить в постель дохлую крысу, испортить зелье накануне экзамена, нашёптать профессору Слагхорну, что Харви якобы жульничала на тесте.
Ирма смотрела на Харви с тихим, почти нежным интересом. Как кошка на мышь, которая ещё не знает, что уже мертва.
— Какая забавная игрушка, — прошептала она, когда Харви проходила мимо.
Харви услышала. Остановилась. Повернулась. Посмотрела на Ирму в упор.
— Игрушки обычно бьются, — сказала она ровно. — Меня не били. Я била.
Ирма моргнула. На секунду её ангельское лицо исказила тень сомнения. Но потом она улыбнулась — сладко, приторно — и отвернулась.
Харви пошла дальше.
К концу первой недели Харви поняла то, о чём в каноне писали между строк, но никогда не показывали прямо.
Том Реддл был не просто старостой, отличником и всеобщим любимчиком.
Он был сердцеедом.
И не в том наивном смысле, в каком девочки-подростки вешаются на красивого парня. Том Реддл был профессионалом. Он флиртовал так же искусно, как колдовал — с холодной, расчётливой точностью мастера. Он знал, что сказать, когда улыбнуться (чуть отстранённо, как будто вы делите с ним секрет), когда нахмуриться (озабоченно, как будто ваши проблемы — самые важные в мире), когда дотронуться до руки (небрежно, мимолётно, но так, что этот жест запоминается на недели).
И девушки — даже самые умные, даже самые холодные — попадались.
Харви видела это каждый день.
На завтраке к Тому подсела Кларисса Уилкс — шестикурсница с чёрными кудрями и томными глазами. Она что-то шепнула ему на ухо, и он улыбнулся — той самой своей улыбкой, от которой у девок подкашивались колени. Кларисса покраснела до корней волос. Через час Харви видела её выходящей из пустого класса, поправляющей мантию и прячущей счастливую улыбку.
На обеде — Флоренс Эйвери, ещё одна кузина того самого Эйвери. Она сидела рядом с Томом и «случайно» касалась его руки, когда тянулась за солью. Том терпел. Смотрел снисходительно, как взрослый на ребёнка, который играет во взрослые игры. Флоренс этого не замечала. Она была слишком занята своим сердцебиением.
На ужине — Каролина Паркинсон, будущая мать того самого Паркинсона из книг. Высокая, тощая, с лицом лошади и амбициями императрицы. Она не флиртовала — она вела переговоры. Сидела напротив Тома и говорила о политике, о распределении власти, о том, что «чистокровные должны держаться вместе». Том слушал, кивал, подливал ей чай. Харви видела, как он смотрит на Каролину. Ей стало почти жаль эту девушку. Почти.
А между приёмами пищи — другие. Элис Трэверс, третьекурсница с наивными глазами, которая приносила Тому записки с признаниями и получала в ответ короткие, тёплые улыбки. Вайолет Нонотт, брюнетка с острым языком и быстрым умом — Том обсуждал с ней тёмную магию, и Харви заметила, как он наклонялся к ней ближе, чем требовалось. Минерва МакГонагалл? — почти, но нет. Та была из другого теста. И из другого факультета.
Том не спал со всеми. Харви была почти уверена — почти — что он вообще ни с кем не спал. Не потому что не хотел. Потому что не видел смысла. Физическая близость была для него инструментом, рычагом, способом получить то, что нужно. Информацию. Лояльность. Власть.
Но девушки об этом не догадывались. Они думали, что он «загадочный», что он «не такой, как все», что он «ждёт особенную». Каждая из них была уверена, что именно она когда-нибудь растопит лёд в его сердце.
Харви знала: у него нет сердца. Там была только пустота. И голод.
— Смотри не влюбись, — шепнул ей однажды Долохов, перехватив её взгляд, устремлённый на Тома. — У него этих влюблённых — полшколы.
— Я не влюбляюсь, — ответила Харви. — У меня аллергия на чувства. Проявляется приступами насилия.
Долохов усмехнулся. Но почему-то не отодвинулся.
Она разговаривала сама с собой. Не шёпотом — вслух, в полный голос, посреди Большого Зала, посреди библиотеки, посреди урока Трансфигурации, когда профессор Дамблдор попросил её превратить чайник в черепаху.
— Давай, Харви, — сказала она себе, поднимая палочку. — Ты сможешь. Если нет — не страшно. Мы всегда можем поджечь профессора.
— Что вы сказали? — переспросил Дамблдор, и в его голосе впервые прозвучала не мягкость, а сталь.
— Я сказала: «какая прекрасная погода для трансфигурации», — не моргнув глазом, ответила Харви. И превратила чайник в черепаху. Которая тут же попыталась укусить Дамблдора за палец.
— Непреднамеренная агрессия, — прокомментировала Харви. — У черепах это бывает. Как и у людей.
Дамблдор ничего не сказал. Но после урока он задержал её и полчаса расспрашивал о жизни во Франции. Харви врала так искусно, что сама себе аплодировала мысленно. Она смешивала правду с вымыслом, добавляла щепотку безумия и сверху приправляла искренним взглядом.
— Я просто скучаю по родителям, профессор, — сказала она, и в её глазах на секунду появились настоящие слёзы. — Иногда мне кажется, что я схожу с ума.
Это была правда. Но не та правда, о которой он подумал.
Он отпустил её, но Харви знала: он будет следить. Такой, как Дамблдор, не верит на слово. Такой, как Дамблдор, копает глубже. Интересно, что он найдёт? Тело шестнадцатилетней девочки с душой двадцатилетней психопатки из будущего?
«Веселье», — подумала Харви.
Память оригинальной Харлиет пришла не сразу. Сначала — обрывками. Как приступы эпилепсии — накатывало внезапно, выгибало дугой, и Харви падала на пол, хватая ртом воздух.
В первый раз это случилось в гостиной Слизерина, при всех. Она просто шла к выходу — и вдруг рухнула, как подкошенная. Глаза закатились, руки забились в конвульсиях. Студенты отшатнулись. Кто-то закричал. Лорна Гринграсс скривилась с брезгливостью.
— У неё эпилепсия? — спросила Мэгги Булстроуд.
— Нет, — ответила Ирма Кэрроу, склонившись над Харви с пугающим интересом. — С ней что-то другое. Она видит то, чего нет.
Ирма оказалась права.
Харви видела вспышку зелёного света в коридоре французского особняка. Женский крик. Чьи-то руки, зажимающие рот.
Потом — больше. Утром третьего дня Харви проснулась с криком. Ей снилось, как её — настоящей Харлиет, шестнадцатилетней девочки с серыми глазами и косичками — заставляют произносить заклинание.
«Сектумсемпра».
На тренировочном манекене. Три раза подряд. Отец стоял рядом, сложив руки на груди, и кивал.
— Ещё, — говорил он. — Ты можешь сильнее. Ты дочь Лестрейнджей. Твоя магия — это боль. Научись её направлять.
А потом — на живом кролике. Белый кролик с красными глазами. Он пищал. Харви — настоящая Харлиет — плакала. Отец не разрешил ей вытереть слёзы.
— Слёзы — это слабость, — сказал он. — Враг увидит их и убьёт тебя.
Кролик умер. Харлиет перестала плакать.
А потом были другие заклятия. Те, у которых нет имён в учебниках. Те, которые передавались в семье Лестрейндж шёпотом, от родителей к детям, как проклятие. Как благословение. Как приговор.
Оригинальная Харлиет была тихой и замкнутой не от природы — она была выдрессирована. Её отец готовил из неё оружие. Холодное, острое, бесшумное. Он хотел, чтобы она стала такой, как Том Реддл — безжалостной и идеальной. Но он перестарался. Или не доработал. Потому что Харлиет сломалась. Не показно, не с криками — тихо, внутренне, необратимо.
— Ты должна уметь защищать себя, — говорил отец во сне. — Мир магии жесток, Харлиет. Будь жестокее.
И она стала.
А потом Гриндевальд сжёг их поместье вместе с родителями, и оружие осталось без хозяина. Без цели. Без тормозов.
Когда Харви — та, что из 21 века, та, что убила Джеральда монтировкой — проснулась в теле Харлиет, она получила не просто новое тело. Она получила арсенал. Каждое заклинание, каждое проклятие, каждое движение палочкой — всё это теперь было её. И не было отца, который говорил бы «стоп». Не было санитаров, которые вкалывали транквилизаторы. Не было смирительной рубашки.
Была только школа. И враги. И Том Реддл, который смотрел на неё так, будто хотел разобрать на части и собрать заново.
«Сам не знает, что подписал», — шептал голос, которого Харви называла Карлом. — «Он думает, что ты жертва. Он думает, что ты будешь ему подчиняться. Он ещё не понял, что ты — волк в овечьей шкуре. И овца тоже бешеная».
— Заткнись, Карл, — прошептала Харви. — Я думаю.
Она сидела в гостиной Слизерина, на диване у камина. Была полночь. Все спали. Кроме неё — она не спала уже третьи сутки. Глаза покраснели, руки дрожали. На коленях лежал учебник по Защите от Тёмных Искусств, но Харви не читала. Она смотрела на огонь и улыбалась.
— Хорошо, — сказала она вслух. — Очень хорошо. У меня есть магия. У меня есть цель. У меня есть враги. И у меня есть ты, Томми.
Она подняла палочку и зажгла огонёк на кончике. Зелёный. Как Авада Кедавра.
— Я не знаю, зачем я здесь, — сказала она огню. — Но я знаю одно: скучно не будет.
Огонь мигнул, будто соглашаясь.
На десятый день случилось то, что Харви ждала.
Зелья. Профессор Слагхорн — розовощёкий жизнелюб с усами как у моржа — поставил их в пару с Рудольфусом Лестрейнджем.
— Помешай, — бросил он ей, даже не глядя. — Только не переусердствуй. Французские зельеварки славятся своей… эмоциональностью.
«Эмоциональностью, — повторила про себя Харви. — Он назвал это эмоциональностью. В психушке это называлось «аффективной нестабильностью». Но там хотя бы не делали вид, что это комплимент».
Она промолчала. Мешала ровно, три круга по часовой стрелке, два против. Зелье приобрело идеальный перламутровый оттенок. Слагхорн довольно крякнул.
— Неплохо, — буркнул Рудольфус и потянулся за склянкой с порошком русалочьих слёз.
И пролил.
Капля упала в котёл, и зелье взорвалось фонтаном чёрной жижи. Харви успела отшатнуться — но не успела вытереть лицо. Липкая масса залила ей глаза, рот, волосы. Класс замер. Кто-то хихикнул. Кто-то — кажется, Долохов — одобрительно хмыкнул.
Лорна Гринграсс, сидевшая через два стола, не скрывала улыбки. Сибилла Эйвери что-то шепнула Мэгги Булстроуд, и她们 захихикали. Ирма Кэрроу просто смотрела — с тихим, почти нежным предвкушением.
— Лестрейндж, — устало вздохнул Слагхорн, — пять баллов со Слизерина. За небрежность.
— Но это не я! — вырвалось у Харви. Она вытерла лицо рукавом мантии. Жижа была тёплой. И пахла — о, ирония — лавандой. Та же лаванда, что в комнате в особняке. Та же лаванда, что в палате номер восемь. Вселенная издевалась.
— Ты отвечаешь за котёл, — отрезал Слагхорн. — Сотрись и садись на место.
Харви села. Сжала край парты так, что костяшки побелели. Побелели, потом стали синими, потом почти чёрными. Внутри поднималось что-то горячее, тяжёлое, почти невыносимое. Голоса зашептали в унисон — не разобрать слов, только гул, только шум, только бешеный ритм.
«Убей. Убей. Убей», — пульсировало в висках.
Ей хотелось перевернуть стол. Наорать на Слагхорна. Выбить зубы Рудольфусу. Медленно. Один за одним. Сначала резцы — они самые хрупкие. Клыки — они самые болезненные. Коренные — они самые громкие. Харви представила, как кровь брызжет на пергамент, как Рудольфус падает на колени и молит о пощаде.
А она не даёт. Потому что пощада — это скучно.
Спокойно, — приказала она себе. Голос внутри звучал чужим, холодным, как вода в Чёрном озере. — Не здесь. Не сейчас. Ты в прошлом. Ты в теле ребёнка. Ты не в психушке. Здесь нет смирительных рубашек, но есть Азкабан. А Азкабан — это та же палата номер восемь, только с лучшим видом на море.
Она сжала зубы. Сжала так, что челюсть заныла. Взяла палочку, молча очистила лицо, парту, котёл. Рудольфус смотрел на неё с ухмылкой. Ему было весело. Ей было веселее. Потому что она знала то, чего не знал он: она считала.
Раз. Два. Три.
— Впечатляет, — шепнул он, когда Слагхорн отвернулся. — Я думал, ты закричишь.
— Я коплю, — тихо ответила Харви, не глядя на него.
— Что?
— Силы. Для того момента, когда мне перестанут мешать последствия.
Рудольфус не понял. Он нахмурился, пожал плечами и отвернулся. Его ни разу не посещали мысли о том, что тихие люди — самые опасные. Что те, кто не кричат — те, кто улыбаются и ждут — однажды взрываются так, что от взрыва остаются только тени на стенах.
Том Реддл, сидевший через два ряда, понял.
Он понял всё. И слово «коплю», и дрожь в пальцах, и белые костяшки, и взгляд — пустой, ровный, как поверхность пруда перед тем, как из глубины поднимается нечто большое и зубастое.
Он переглянулся с Эйвери и едва заметно кивнул.
Интересно, — говорил этот кивок. — Продолжайте.
Но Том имел в виду другое. Не «продолжайте её травить». А «продолжайте наблюдать». Потому что он хотел увидеть, что произойдёт, когда чаша переполнится.
Увидеть, какая она, настоящая Харви Лестрейндж. Без масок. Без контроля. Без притворства.
Он даже не подозревал, что сам окажется в эпицентре этого взрыва.
Через три недели Рудольфус пропал.
Нет, не в прямом смысле — он ходил на уроки, сидел в гостиной, даже разговаривал с Томом. Но он пропал для Харви. Потому что она перестала его замечать.
Она переключилась на других.
На Эйвери, который каждый день на Защите от Тёмных Искусств шептал что-то про неё соседу. На Мальсибера, который прятал её учебники и делал вид, что это случайность. На Малфоя, который смотрел на неё как на насекомое. На Лорну Гринграсс, которая каждый вечер в гостиной отпускала комментарии достаточно громкие, чтобы все слышали: «Какая жалость, что в Слизерин теперь берут кого попало», «Французские Лестрейнджи всегда были позором рода», «Интересно, сколько она продержится, прежде чем сбежит обратно в своё сгоревшее поместье».
На Ирму Кэрроу, которая «случайно» поставила на её место в спальне банку с пауками. Харви нашла их под подушкой. Посчитала — восемь штук, все живые. Не убила. Собрала в банку и оставила на тумбочке Ирмы с запиской: «Следующий раз пришлю своих».
На Мэгги Булстроуд, которая «нечаянно» наступила Харви на руку, когда та мыла чернила с парты. Харви посмотрела на неё. Мэгги улыбнулась. Харви улыбнулась в ответ — тем оскалом, который в психушке называли «триггером». Мэгги улыбка погасла. Она отступила на шаг.
На Сибиллу Эйвери, которая распустила слух, что Харви «помешанная» и «видит мертвецов». Это была правда, но правда, которую Харви предпочла бы скрывать. Теперь каждый раз, когда она проходила по коридору, первокурсники шарахались от неё. Второкурсники показывали пальцами. Третьекурсники кричали вслед: «Привет, сумасшедшая! Где твои мёртвые друзья?»
Харви не отвечала. Харви копила.
И с каждым днём странностей становилось больше.
Она начала разговаривать с портретами. Не так, как все — вежливо или с любопытством. Она спорила с ними. Кричала. Обвиняла в том, что они «не понимают, каково это — быть запертой в одной позе на двести лет». Один портрет — старый волшебник с козлиной бородкой — после её монолога попросил перевесить его в другой коридор. Администрация отказала. Портрет повесился. В прямом смысле — нарисовал для себя верёвку и изобразил, как на ней болтается.
— Драматичный идиот, — прокомментировала Харви.
Она начала собирать странные вещи. Под камнем возле Чёрного озера — лягушачьи лапки. В заброшенном туалете на третьем этаже — старые газеты, которые она аккуратно складывала в коробку. Она говорила, что это «ингредиенты для ритуала», но никогда не уточняла, для какого.
— Для воскрешения, — сказала она однажды Долохову, который застал её за собиранием перьев ворона. — Мёртвые любят, когда их воскрешают с соблюдением традиций.
— Кого ты хочешь воскресить? — спросил Долохов. Ему было не страшно. Ему было любопытно. И это делало его почти таким же опасным, как Том.
— Ещё не решила, — Харви спрятала перья в карман. — Может быть, себя.
Долохов не нашёлся, что ответить.
Она начала игнорировать сон. Студенты видели её в полночь в библиотеке, в два часа ночи в Запретном коридоре, в четыре утра на Астрономической башне, где она сидела на перилах, свесив ноги вниз, и смотрела на звёзды.
— Ты упадёшь, — сказал ей Том, когда однажды поднялся на башню. Он тоже не спал. Они оба не спали. Два бессонных хищника в одной клетке.
— Упаду, — согласилась Харви. — Но не сегодня.
— Откуда ты знаешь?
— У меня есть голоса, — она повернулась к нему. Глаза блестели в темноте, как у кошки. — Они говорят мне, когда придёт мой час. Пока они молчат.
— Ты действительно их слышишь? — спросил Том. Его голос был спокойным, но Харви заметила, как напряглись его пальцы на палочке.
— Ты не поверишь, — она усмехнулась. — Но да. Иногда они — единственные, кто говорит мне правду.
— Какую правду?
— Что я ненормальная, — Харви встала с перил, покачнулась, но устояла. — Что мне не место среди нормальных людей. Что однажды я сделаю что-то такое, после чего меня запрут навсегда. И знаешь что, Том Реддл?
— Что?
— Я с нетерпением жду этого дня.
Она ушла, оставив его одного на башне. Том смотрел ей вслед, и в его глазах горело странное чувство — смесь восхищения, опаски и… зависти.
Она была свободна. Безумно, разрушительно свободна. А он — он был пленником своей маски, своей идеальности, своей жажды власти, которую никому нельзя показывать.
— Интересно, — прошептал он в темноту, — кто из нас более сумасшедший?
Внизу, в подземельях, Харви легла на кровать, не раздеваясь, и уставилась в потолок. Голоса молчали. Это было плохо. Это всегда предвещало бурю.
— Спи, Харви, — сказала она себе. — Завтра будет весело.
Завтра был день Зелий. И Рудольфус снова стоял с ней в паре.
Она улыбнулась во сне. Криво. По-настоящему.
Кошка поиграла с мышкой достаточно долго. Пришло время выпустить когти.
Они сыпались одно за другим. Как проклятый град в июле — беспощадно, методично, без просвета.
На Трансфигурации, когда профессор Дамблдор в очередной раз посмотрел на Харви своим пронзительным взглядом, будто спрашивая: «Ну и кто вы на самом деле?», Вальбурга Блэк решила внести разнообразие.
Харви сидела на последней парте — не потому, что её туда посадили, а потому что так она видела всех. Всех, кто мог ударить в спину. В психушке это называлось «паранойей с элементами гипервигилантности». Харви называла это «опытом».
Вальбурга сидела через один ряд, справа. Её кузен Сигнус — слева. Они переглянулись. Харви заметила этот взгляд краем глаза. Но не придала значения — мало ли, о чём там шепчутся чистокровные аристократы.
Ошибка.
Вальбурга подняла палочку, изобразила сложное движение — гораздо сложнее того, что требовалось для задания, — и тихо, почти беззвучно, прошептала: «Vipera transformatio».
Учебник Харви на парте дёрнулся. И превратился в жабу.
Не в простую. Вальбурга была Блэк, а Блэки не делали ничего наполовину. Жаба оказалась ярко-зелёной, с оранжевыми пятнами на спине — Dendrobates leucomelas, ядовитая лягушка, которую Харви однажды видела в документальном фильме про Амазонку. Магия, конечно, не могла воссоздать натуральный яд в полной мере, но достаточно, чтобы укус был болезненным. Очень болезненным.
Жаба прыгнула. Харви не успела отдёрнуть руку.
Укус пришёлся в мякоть между большим и указательным пальцами. Боль была острой, жгучей, как укол раскалённой иглой. Палец начал распухать мгновенно — сначала покраснел, потом посинел, потом раздулся до размеров приличной сосиски. Кожа натянулась, стала глянцевой.
— Ой, — громко сказала Лорна Гринграсс с первого ряда. — Кажется, у нашей француженки проблемы.
— Это не жаба, а настоящий монстр, — подхватила Мэгги Булстроуд, не скрывая ухмылки. — Прямо как её хозяйка.
Ирма Кэрроу ничего не сказала. Она просто смотрела на Харви с тихим, почти нежным предвкушением. Ждала. Слёз? Крика? Истерики?
Харви не заплакала.
Она не закричала.
Она взяла жабу левой рукой — аккуратно, за шкирку, как кошку, — поднесла к лицу, посмотрела в её выпуклые глаза и сказала тихо:
— Ты не виновата. Тебя заставили. Как и меня.
Потом достала из сумки личный набор для зелий — маленький кожаный футляр, который всегда носила с собой после случая с котлом Рудольфуса, — и одним движением наложила противоядие. Противоядие от яда древолазов — она выучила его на третью ночь в Хогвартсе, когда поняла, что враги здесь изобретательнее, чем в психушке.
Снадобье шипело, когда она капала его на распухший палец. Боль отступила. Опухоль начала спадать.
Всё это заняло меньше минуты.
Дамблдор, который успел подойти к её парте, замер на полпути. Он ожидал вмешательства. Но Харви справилась сама.
— Впечатляет, мисс Лестрейндж, — сказал он с лёгким кивком. — Однако я бы посоветовал в следующий раз звать профессора. Яд — не шутка.
— Я справилась, профессор, — ответила Харви, не поднимая глаз. Она всё ещё смотрела на жабу, которая сидела на парте и нервно раздувала бока. — А эта… — она подняла жабу за шкирку, — куда прикажете?
— Отнесу её в кабинет, — Дамблдор взял жабу из её рук. Его пальцы на секунду задержались на её запястье. Проверял пульс? Или что-то ещё? — Вы бледны, мисс Лестрейндж. Может быть, вам стоит посетить больничное крыло?
— Со мной всё в порядке, — Харви наконец подняла глаза. — Это не самый сильный яд, который мне доводилось пробовать.
Дамблдор ничего не сказал. Но в его взгляде промелькнуло что-то — тревога? Нет. Подозрение.
Когда он отошёл, Вальбурга Блэк повернулась к Харви. Её красивое, холодное лицо было непроницаемо, но в глазах горело раздражение.
— Ты странная, — сказала она после урока, преградив Харви путь в коридоре. Рядом с Вальбургой встала её тень — Лукреция Блэк, её двоюродная сестра, высокая девушка с пепельными волосами и лицом, которое никогда не портила улыбка. Лукреция была старше — шестой курс — и славилась своей способностью делать больно, не оставляя следов. Она не говорила. Только смотрела. Харви почувствовала этот взгляд — как холодный компресс на голую кожу.
— Нормальный человек взбесился бы, — продолжила Вальбурга. — Нажаловался бы профессору. Устроил бы сцену. А ты… — она поморщилась, — ты сидишь и лечишь себя сама. Как будто ты привыкла.
— Может быть, я не нормальная, — ответила Харви, заглядывая ей в глаза. Не вызывающе. Без вызова. Просто — в упор. Как смотрят на пациента, который решил, что он здоров, а врачи ошибаются. — Может быть, я привыкла, что боль — это единственное, что никогда не предаёт. Может быть, я лечу себя сама, потому что никто другой не приходил.
Вальбурга, которая сама была далеко не сахар, вдруг почувковала холодок под лопатками. Что-то в голосе Харви было неправильное. Слишком спокойное. Слишком ровное. Как у человека, который уже был на том свете и ему там не понравилось, но он не боится вернуться.
Лукреция Блэк чуть прищурилась. Её пальцы сжались в кулак — машинально, как у бойца перед броском.
— Ты психованная, — сказала Вальбурга, отступая на шаг. — С тобой что-то не так.
— Диагнозов много, — Харви улыбнулась — криво, асимметрично, той самой улыбкой, от которой в «Святом Иуде» санитары крестились. — Хочешь список? Я могу процитировать заключение. На память.
— Не приближайся ко мне, — Вальбурга сделала ещё шаг назад. — Ты опасна.
— Я не опасна, — Харви опустила взгляд на свою руку — палец почти пришёл в норму, осталось только лёгкое покраснение. — Я просто сломана. И не собираюсь чиниться.
Она обошла Вальбургу и Лукрецию, не ускоряя шага. Плечом задела стену. Не обернулась.
В голове зашептал Карл: «Она боится. Ты ей нравишься? Нет, она тебя боится. Это почти то же самое. Власть. Чувствуешь?»
«Заткнись», — мысленно ответила Харви.
«Не заткнусь. Ты могла её ударить. Ты хотела. Я слышал».
«Я всегда хочу. Но не всегда делаю».
«Пока».
________________________________________
Долохов оказался другим.
Он не издевался — он наблюдал. Как охотник, который ещё не выбрал добычу, но уже знает, что она будет сложной. Иногда, когда никто не видел, он подходил к Харви и говорил.
— Ты держишься. Молодец. Но долго не протянешь.
Это случилось в коридоре на третьем этаже. Харви шла из библиотеки — стопка книг в руках, под глазом синяк (Мэгги Булстроуд «случайно» толкнула её локтем в лицо на Зельях), настроение хуже некуда.
— Это угроза? — спросила она, не останавливаясь.
— Это дружеский совет. — Долохов пошёл рядом, не спрашивая разрешения. Его тёмные вьющиеся волосы падали на глаза, под которыми залегли тени — он тоже не спал по ночам, но по другим причинам. — У нас, на Слизерине, слабых съедают. А ты… ты не слабая. Но ты одинокая. Это почти одно и то же.
— У меня есть я.
— Этого недостаточно. — Он остановился, преградив ей путь. Харви чуть не врезалась в него. Подняла голову. Долохов был выше — как и все здесь, кроме Рудольфуса, который был просто огромным. — Ты видела, как Лорна Гринграсс смотрит на тебя? Она не успокоится, пока не выживет. Это её территория. Ты ей мешаешь.
— Я никому не мешаю. Я просто существую.
— Твоё существование — это уже угроза, — Долохов усмехнулся. — Ты — Лестрейндж. Пусть из Франции, пусть сирота, но ты — чистокровная. Ты имеешь право быть здесь. А они привыкли, что Слизерин — их закрытый клуб. Ты сломала эту иллюзию.
— И что ты предлагаешь? — Харви поставила книги на пол. Спина болела. Голова гудела. Голоса шептали тревожно — «Опасность. Он опасен. Не доверяй».
— Найди союзников. — Долохов скрестил руки на груди. — Или стань такой сильной, чтобы никто не посмел тронуть. Третьего не дано.
— Ты хочешь быть моим союзником?
Он рассмеялся — низко, хрипло, без тепла.
— Я не союзник. Я зритель. Мне интересно смотреть, как ты горишь. Но если ты решишь поджечь ответно, я, может быть, принесу спички.
Он ушёл. Харви осталась стоять в коридоре, сжимая книги так, что побелели костяшки.
«Спички, — повторил Карл. — Принесёт спички. Мило».
«Он просто любопытный».
«Любопытство убило кошку. А он — не кошка. Он — пёс. Бешеный».
«Как и я», — подумала Харви и улыбнулась своей кривой улыбкой.
Восемнадцатый день в Хогвартсе.
Харви сидела в Выручай-комнате — она нашла её на третий день, потому что помнила из книг. В психушке книги были единственным окном в мир. Она перечитала всю серию про Гарри Поттера семь раз. Семь. Пока сосед по палате Джеральд не начинал булькать, что она «поклоняется лжепророкам». Тогда она переходила на Достоевского. Но Достоевский её депрессировал. А Поттер — дарил надежду.
Ирония. Она всегда была чокнутой, но надеялась на чудо. Чудо пришло в виде зелёной вспышки и тела французской аристократки.
Выручай-комната превратилась в маленькую гостиную с камином, креслами и книжными шкафами. Идеальное место, чтобы побыть одной. Харви приходила сюда каждый вечер после отбоя. Иногда читала. Иногда просто сидела, глядя на огонь. Иногда плакала — беззвучно, пряча лицо в колени, чтобы никто не услышал.
Сегодня был день плача.
Она достала из сумки флягу. Огневиски, украденная из бара Слагхорна — профессор был настолько жизнерадостным, что не заметил пропажи до утра, а когда заметил, решил, что «это эльфы, они вечно воруют выпивку». Один глоток. Второй. Третий.
Она не была пьяницей в прошлой жизни. В «Святом Иуде» алкоголь был запрещён, но санитары иногда приносили — за «хорошее поведение». Харви всегда вела себя хорошо. До того момента, как переставала.
После третьего глотка стало легче. Руки перестали дрожать. Голос Карла стих до едва слышного шепота.
— Ты умрёшь, — сказала она своему отражению в тёмном стекле — фляга была начищена до блеска, и Харви видела в ней своё лицо: бледное, худое, с огромными серыми глазами и чёрными кругами под ними. — Ты уже умерла. В чём проблема?
Проблема была в том, что внутри неё боролись две личности.
Одна — та, что из 2026 года. Клиническая диагноз: «смешанное расстройство личности с антисоциальными и пограничными чертами». Она знала, что опасна. Она пыталась сдерживаться. Она читала книги по самоконтролю, ходила на терапию (которую ненавидела), принимала таблетки (которые выплёвывала в унитаз). Она знала, что убивать — плохо. Что нормальные люди не представляют, как ломают кости. Что её мысли — это не норма.
Вторая — настоящая Харлиет Лестрейндж. Выдрессированное оружие. Девочка, которую отец учил тёмной магии раньше, чем таблице умножения. Девочка, которая никогда не училась контролю — потому что контроль был не нужен. Оружие не контролирует себя. Оружием управляют. А хозяина не стало. И оружие осталось без тормозов.
Их воспоминания накладывались друг на друга, как два фильма, запущенные одновременно на одном экране. Картинка двоилась, звук наслаивался, и Харви не всегда понимала, где заканчивается она и начинается Харлиет.
Отец говорит: «Сектумсемпра — это порез. Но если вложить ненависть — это рассечение».
Ты помнишь, как ударила Джеральда монтировкой. Его глаза перед смертью. Он перестал булькать. Это был самый спокойный звук в твоей жизни.
Харлиет в Шармбатон . Девочка с косичками плачет. Ты сделала ей больно. Зачем?
Затем, что она смотрела на тебя. С жалостью. Жалость — это слабость. Ты выбивала слабость из других, потому что не могла выбить из себя.
Харви выпила ещё. Глоток. Ещё. Огневиски обжигало горло, и это было хорошо. Боль прочищала мысли.
Она не заметила, как заснула в кресле, сжимая пустую флягу в руке. Во сне она стояла в коридоре особняка Лестрейнджей, а вокруг горел огонь — зелёный, как заклятие смерти. Кто-то кричал. Мать? Отец? Харви не могла разобрать. Она бежала, но ноги не слушались, как в кошмаре — ватные, тяжёлые, чужие.
— Проснись, — шепнул голос. Не Карл. Другой. Женский. — Проснись, пока не поздно.
Она проснулась от того, что кто-то тронул её за плечо.
Рука была тёплой. Человеческой. Харви мгновенно вынырнула из сна, как подводная лодка из глубины — с ужасом, с желанием ударить, с криком, застрявшим в горле.
Том Реддл стоял над ней, склонив голову набок, и смотрел на неё с тем самым холодным любопытством. Глаза у него были тёмные, как Чёрное озеро ночью. В них не было ничего — ни укора, ни сочувствия, ни даже насмешки. Только интерес. Чистый, незамутнённый, почти научный.
Рядом с ним, чуть позади, стояла Кларисса Уилкс — та самая шестикурсница с чёрными кудрями, которую Харви видела выходящей из пустого класса. Сейчас Кларисса смотрела на Харви с откровенной ревностью. Её губы были поджаты, глаза сузились. Она явно не ожидала, что Реддл приведёт её в Выручай-комнату, чтобы найти там спящую француженку с пустой флягой в руке.
— Ты знаешь эту? — спросила Кларисса, не скрывая брезгливости. — Ту самую, про которую все говорят? Психованную Лестрейндж?
— Тише, Кларисса, — мягко сказал Том, не оборачиваясь. — Ты разбудишь её окончательно.
— Я уже проснулась, — хрипло сказала Харви. Голос сел от огневиски и сна. Она села в кресле, поправила сползшую мантию. — Что вы здесь делаете?
— Хороший вопрос, — Том повернулся к Клариссе. — Дорогая, подожди меня в коридоре.
— Но Том…
— Я сказал, подожди.
Он не повысил голос. Не изменил интонации. Но Кларисса побелела, кивнула и вышла, бросив на Харви испепеляющий взгляд. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком.
— Ваша девушка недовольна, — заметила Харви.
— Кларисса — не моя девушка, — Том сел в соседнее кресло, закинул ногу на ногу. Жест был непринуждённым, почти театральным. — У меня нет девушек. Есть… знакомые.
— Знакомые, с которыми вы целуетесь в пустых классах?
— Вы наблюдательны, — он улыбнулся уголком губ. — Да, бывает. Клариссе нужна… уверенность. Что она особенная. Что её замечает лучший студент Хогвартса. А мне нужны её связи. Её отец работает в Министерстве. В отделе магического правопорядка. Полезное знакомство.
Харви смотрела на него, и внутри неё закипало что-то — не гнев, нет. Отвращение? Или восхищение? Она не могла разобрать.
— Вы используете людей, — сказала она.
— Я даю им то, что они хотят, — поправил Том. — Внимание. Иллюзию близости. А они дают мне то, что хочу я. Власть.
— А что насчёт чувств?
— Чувства — это химия, — он достал из кармана маленькую стеклянную флягу — изящную, с серебряной гравировкой, явно дорогую. — Нарушение биохимического баланса. Как алкоголь. Кстати.
Он протянул флягу Харви.
— Это коньяк из личных запасов профессора Диппета. Я одолжил бутылку на прошлой неделе. — Он сделал ударение на «одолжил», и в его глазах блеснула искра юмора. Или её имитация.
Харви посмотрела на флягу. Потом на Тома. Потом на пустую флягу из-под огневиски в своей руке.
— Вы меня спаиваете, Реддл?
— Я вас изучаю, — он не отнимал руки. — Есть разница.
Она взяла. Сделала глоток. Коньяк оказался мягким, тёплым, с привкусом дуба и карамели. Небо и земля с огневиски.
— Зачем вам это? — спросила она, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Зачем вы тратите на меня время? У вас есть Кларисса. И Флоренс. И Каролина. И… кто там ещё? Элис? Вайолет? Я видела, как вы смотрите на Вайолет Нонотт.
Том поднял бровь.
— Вы очень наблюдательны, мисс Лестрейндж. Почти… одержимы.
— Я не одержима. Я просто смотрю по сторонам. Это помогает выживать.
— Выживать, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Вы часто используете это слово. Выживать, а не жить. Почему?
Харви помолчала. В камине треснуло полено.
— Потому что жить — это роскошь, — сказала она наконец. — А выживать — это необходимость. Я выживала в одном месте. Теперь выживаю здесь. Разница только в декорациях.
Том наклонился ближе. Так близко, что Харви почувствовала запах его одеколона — дорогой, терпкий, с нотками перца и, кажется, чего-то цветочного. Жасмин? Или лаванда? Чёрт, опять лаванда.
— Вы пьёте в одиночестве, — сказал он тихо. — Не самый лучший способ справляться со стрессом.
— А вы следите за мной, — парировала она, чувствуя, как голова кружится от коньяка и его близости. — Не самый лучший способ заводить друзей.
— Я не ищу друзей.
— Тогда идите к чёрту.
Он не ушёл.
Вместо этого он откинулся на спинку кресла и посмотрел на огонь. Профиль у него был идеальным — острые скулы, прямой нос, чёткая линия подбородка. Харви подумала, что если бы она была нормальной девочкой-подростком, то уже растаяла бы. Но она была не нормальной. Она была той, кто знал, что под этой красивой оболочкой — пустота.
— Почему вы не бежите? — спросил Том, не глядя на неё. — Почему не просите перевод в другой факультет? Не пишете жалобу директору? Не уезжаете обратно во Францию?
— Куда мне бежать? — Харви усмехнулась. — Дом сожжён. Родители мертвы. Во Франции меня считают проклятой. Здесь — ненормальной. Разница?
— Во Франции вас хотя бы не травили.
— Травили, — она сделала ещё глоток коньяка. — По-другому. Там надо мной смеялись, потому что я была «тихой». Здесь надо мной смеются, потому что я «странная». Я предпочитаю «странная». Хотя бы честно.
Том повернулся к ней. В его глазах горел тот самый холодный, голодный огонь, который Харви видела в первый день.
— Вы — загадка, — сказал он. — Вы говорите как взрослая, но выглядите как ребёнок. Вы боитесь — я чувствую это — но не отступаете. Вы терпите унижения от людей, которые слабее вас, хотя могли бы уничтожить их одним словом. Или одним взглядом.
— Откуда вы знаете, что я могла бы их уничтожить?
— Я много знаю о всех, — он улыбнулся — не холодно, а почти тепло. Почти. — Но о вас — особенно. Ваше досье из Шармбатон исчезло на следующий день после вашего приезда. Исчезло из кабинета директора. Интересно, правда?
— Вы его украли.
— Я его прочитал. — Он не отрицал. Спокойно, как будто речь шла о погоде. — Вы были в пятёрке лучших по Тёмным искусствам. Ваш отец, как выяснилось, состоял в переписке с некоторыми… неоднозначными личностями в Европе. А ваша мать была дальней родственницей семьи Гриндевальда. По её линии.
Харви ничего не знала об этом. Но память тела вдруг выдала картинку: мать, бледная, красивая женщина с такими же серыми глазами, целует её в лоб и шепчет: «Ты особенная, Харлиет. Помни это. И не позволяй никому сделать тебя обычной».
— Какая красивая семейка, — сказала Харви вслух, не скрывая горечи.
— Вам не кажется, — Том снова наклонился ближе, — что мы с вами похожи?
Она подняла на него глаза. В полумраке Выручай-комнаты его лицо казалось вырезанным из слоновой кости — прекрасное, холодное, безжалостное. Но в глазах было что-то ещё. Что-то, чего она не ожидала увидеть.
Одиночество.
— Мы оба сироты, — продолжил он. — Оба знаем, что такое быть чужими среди своих. Оба умеем делать то, на что другие не решаются.
— Я не убивала, — солгала Харви.
— Пока.
Он сказал это без угрозы, без давления. Просто констатировал факт. Как метеоролог, предсказывающий дождь. Как психиатр, ставящий диагноз.
Харви встала. Ноги слушались плохо — огневиски и коньяк смешались в голове в опасный коктейль. Комната качнулась, но она устояла.
— Вы не знаете меня, Реддл, — сказала она. — Вы знаете бумажки. А я — это не бумажки.
— Тогда покажите мне, — он тоже встал, оказавшись на голову выше. — Покажите, кто вы. Перестаньте притворяться тихой девочкой из провинции. Перестаньте терпеть. Сделайте что-нибудь.
— Чтобы вы посмотрели и получили удовольствие?
— Чтобы вы сами получили удовольствие.
Они стояли друг напротив друга. Между ними было меньше фута. Харви чувствовала его дыхание — тёплое, с едва уловимым привкусом мяты. И запах одеколона. И тепло, исходящее от его тела.
«Поцелуй его», — шепнул Карл.
«Заткнись».
«Он хочет. Ты хочешь. Поцелуй».
«Я не хочу. Я…»
Она не знала, что она чувствовала. Гнев? Желание? Страх? Всё смешалось в один тугой комок, который застрял в горле.
— Вы опасны, — прошептала она.
— Я знаю, — ответил он так же тихо. — Но вы — опаснее. И я хочу понять, насколько.
— Зачем?
— Потому что, — он протянул руку и убрал прядь волос с её лица. Пальцы у него были холодные. Как у покойника. — Потому что в этом мире слишком мало интересных людей. Большинство — стадо. Они думают одинаково, чувствуют одинаково, умирают одинаково. А вы — другая. Вы как… — он задумался на секунду, — как заклинание, которое никто не решается произнести вслух. Потому что не знают, что случится.
— А вы знаете?
— Нет, — он убрал руку. — Именно поэтому вы меня и привлекаете.
Она развернулась и ушла, не попрощавшись. Но флягу с коньяком не вернула.
В коридоре её ждала Кларисса Уилкс. Она стояла, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Глаза у неё были красные — она плакала? Или просто тёрла их от злости?
— Что ты ему сказала? — спросила Кларисса, преграждая Харви путь. — Чем ты его зацепила?
— Ничем, — Харви попыталась обойти её, но Кларисса схватила её за руку.
— Не ври мне. Я с ним уже полгода. Я знаю его. Он никогда… — её голос дрогнул, — он никогда не смотрит на меня так, как смотрел на тебя.
— Как? — Харви замерла.
— Как на равную, — прошептала Кларисса, и в её глазах блеснули слёзы. — На меня он смотрит как на… вещь. Удобную, полезную. А на тебя… как будто ты ему нужна. Не для дела. Для… я не знаю.
Харви мягко, но твёрдо высвободила руку.
— Тебе кажется, — сказала она. — Он никому не нужен. И никого ему не нужно. Он использует людей. Ты сама это знаешь.
— Знаю, — Кларисса вытерла глаза рукавом. — Но когда он улыбается… чёрт, когда он улыбается, я забываю обо всём.
— Я никогда не забываю, — Харви пошла по коридору. — Это моя проблема.
Она шла и слышала, как за спиной Кларисса тихо всхлипывает. Ей было жаль эту девушку. Не потому что она была хорошей — нет, Кларисса была такой же хищницей, как и все на Слизерине. А потому что она была влюблена в Тома Реддла.
А Том Реддл не умел любить. Он умел только брать.
«Как и ты», — шепнул Карл.
«Я умею. Просто не хочу».
«Ты убила Джеральда».
«Он просил».
«Он просил хлеба. Ты дала ему смерть».
«Это был обмен. Он хотел умереть. Я хотела, чтобы он замолчал. Мы оба получили, что хотели».
Карл замолчал. Харви знала, что он не согласен. Но он всегда замолкал, когда она говорила про смерть. Её первый психиатр, доктор Моррис (тот, чьи очки она разбила), говорил: «Ты не психопатка, Харви. У тебя просто нет тормозов. Как у машины без педалей». Она тогда спросила: «А кто нажимает на газ?». Он не ответил.
Теперь она знала: газ нажимала она сама. И тормозов действительно не было.
________________________________________
На следующий день на Зельях Рудольфус снова стоял с ней в паре.
Он смотрел на неё с ухмылкой — той самой, от которой хотелось выбить зубы. Харви сжала палочку. Посчитала до десяти. Двадцати. Тридцати.
— Что, вчера напилась? — спросил он, помешивая зелье. — У тебя мешки под глазами. Как у бомжихи.
— Я не спала, — ответила Харви, не глядя на него.
— Из-за меня? — он усмехнулся. — Я польщён.
— Из-за того, что мне снились кошмары, — она повернулась к нему. — Ты там был. Ты умирал. Медленно.
Рудольфус перестал улыбаться.
— Угрожаешь?
— Констатирую факт, — Харви вернулась к зелью. — Сон — это отражение подсознания. Может быть, мне просто хочется посмотреть, как ты корчишься.
— Ты психованная, — сказал он, но его голос дрогнул.
— Да, — согласилась Харви. — И ты первый, кто об этом узнает, когда я перестану сдерживаться.
Она размешала зелье. Идеальный перламутровый оттенок. Слагхорн поставил пятёрку.
Рудольфус больше не заговаривал с ней до конца урока.
________________________________________
Вечером, в гостиной Слизерина, Харви сидела у камина и читала учебник по Защите от Тёмных Искусств. Вокруг неё кипела жизнь: Лорна Гринграсс и её свита обсуждали новый пылевой халат от мадам Малкин, Ирма Кэрроу играла с дохлой крысой (Харви не была уверена, что крыса действительно дохлая — она шевелилась), Том Реддл сидел в углу с книгой по темной магии, и три девушки по очереди подходили к нему «просто спросить о домашнем задании».
Сначала Флоренс Эйвери — та самая, с русыми локонами и наивными глазами. Она села рядом с Томом, «случайно» коснулась его плеча и что-то прошептала. Том улыбнулся — вежливо, отстранённо — и кивнул. Флоренс ушла сияющая.
Потом Элис Трэверс — третьекурсница с веснушками и вечно испуганным видом. Она протянула Тому записку. Он прочитал, спрятал в карман и сказал: «Я подумаю». Элис покраснела до корней волос и убежала, чуть не споткнувшись о ковёр.
Потом Вайолет Нонотт — брюнетка с острым языком и быстрым умом. Она не садилась, не протягивала записок. Она встала напротив Тома, скрестила руки на груди и сказала: «Завтра в полночь. Тайная комната. Приходи, если хочешь поговорить о настоящей магии». Том поднял бровь. Улыбнулся. Кивнул. Вайолет ушла, не оборачиваясь.
Харви наблюдала за этим спектаклем, и внутри неё медленно, как змея, сворачивалось в кольцо что-то тёмное.
«Ревнуешь?» — спросил Карл.
«Нет».
«Она красивая. Вайолет. Умная. Тёмная. Он на неё посмотрел дольше, чем на других».
«Мне всё равно».
«Ты врёшь. Я слышу. Твой пульс участился. Зрачки расширились. Ты его хочешь».
Харви захлопнула книгу, встала и пошла к выходу из гостиной. Том поднял голову. Их взгляды встретились на секунду — не больше.
В его глазах не было ничего. Как всегда.
В её — всё.
— Куда ты? — окликнул её Долохов, сидевший у входа.
— Дышать, — бросила Харви. — Воздух спёртый. От некоторых особей.
Она вышла в коридор. Прислонилась спиной к холодной каменной стене. Закрыла глаза.
«Ты не хочешь его», — сказала она себе. — «Ты хочешь быть им. Или уничтожить его. Или…»
Она не знала, что она хотела.
И это было страшнее всего.
Потому что Харви всегда знала, чего хочет. Убить. Сломать. Сбежать. Выжить. А сейчас — тишина. Голоса молчали. Карл не шептал. Даже память Харлиет затихла.
«Я не знаю, чего я хочу, — подумала Харви. — Я никогда не знала. В психушке я хотела свободы. Здесь у меня есть свобода. И что с ней делать?»
Она открыла глаза. В коридоре никого не было. Только свечи на стенах мерцали, отбрасывая длинные тени.
— Сначала выжить, — сказала она вслух. — Потом разберёмся.
Она вернулась в гостиную. Том смотрел на неё. Вайолет сидела рядом с ним — они о чём-то тихо говорили. Кларисса Уилкс, сидевшая в противоположном углу, сверлила Вайолет взглядом.
Харви прошла мимо них, не глядя. Села в своё кресло. Открыла книгу.
Но читать не могла.
Она смотрела на страницу, но видела только тёмные глаза Тома Реддла и чувствовала на себе чужой взгляд — не его, Вайолет Нонотт.
Вайолет смотрела на Харви с холодным любопытством. Как на соперницу.
Харви не знала, что это была первая схватка в долгой войне, о которой она ещё не догадывалась.
Она закрыла книгу.
Завтра был новый день. И новые испытания.
Но внутри неё, в самой глубине, там, где жили голоса и память Харлиет, что-то менялось. Что-то тёмное, большое и очень голодное просыпалось.
И оно смотрело на Тома Реддла так же, как он смотрел на Харви.
Как на добычу.
* * *
Харви не спала.
Всю ночь она лежала с открытыми глазами, глядя в зелёный потолок спальни. Сквозь толщу воды Чёрного озера пробивался тусклый свет — луна или фонари замка, она не знала. Она знала только, что голоса не замолкали.
«Ты слабая», — шептал один.
«Ты ничтожество», — вторил другой.
«Ты никогда не станешь одной из них».
«Заткнитесь», — подумала Харви.
Они не заткнулись. Они никогда не заткнутся.
Она села на кровати. Рядом, на соседних койках, спали другие девушки Слизерина. Лорна Гринграсс — с идеальной осанкой даже во сне, как будто её отливали из гипса. Сибилла Эйвери — поджав губы, будто даже в бессознательном состоянии сплетничала об однокурсниках. Ирма Кэрроу — с ангельским лицом и руками, которые, наверное, даже во сне искали, кого бы ужалить.
Харви смотрела на них и думала: «Они меня ненавидят. Они не перестанут. Никогда».
Она встала. Оделась. Поправила мантию. В зеркале отразилась бледная девушка с огромными серыми глазами и чёрными кругами под ними. Харви улыбнулась своему отражению — криво, асимметрично.
— Ты ещё здесь, — сказала она. — Хорошо.
Она спустилась в гостиную. Было раннее утро — солнце только начинало пробиваться сквозь толщу озера, заливая подземелье зелёным, призрачным светом. Несколько слизеринцев уже сидели у камина. Когда Харви вошла, разговор стих. Мгновенно. Как по команде.
Эйвери поперхнулся чаем. Мальсибер замер с открытым ртом. Абракс Малфой медленно поднял голову и уставился на Харви так, будто она была привидением.
— Лестрейндж, — сказал Долохов, отрываясь от книги. В его голосе не было насмешки. Было что-то новое. Любопытство. — Ты сегодня бледнее обычного.
— Я всегда бледная, — ответила Харви, проходя к выходу. — Это французское.
Она не остановилась. Вышла в коридор и направилась в Большой зал.
________________________________________
Большой зал. Завтрак.
Она вошла под своды Большого зала, и тысяча свечей осветила её лицо. Завтрак уже начался — студенты сидели за факультетскими столами, профессора на своих местах, совы кружили под потолком.
Когда Харви переступила порог, шёпот пробежал по залу, как ветер по траве — сначала тихий, потом громче, потом почти осязаемый.
— Это она? — услышала Харви с Когтеврана.
— Да, та самая. Французская сирота.
— Говорят, она психованная. Разговаривает сама с собой.
— Её даже свои боятся.
Харви шла к слизеринскому столу, и шёпот следовал за ней. Раньше на неё никто не обращал внимания — она была «ещё одной слизеринкой», «французской странностью». Другие факультеты смотрели сквозь неё.
Сегодня всё изменилось.
Она села на своё обычное место — в конце стола, подальше от Тома. Наложила себе яйца пашот. Взяла кубок с тыквенным соком.
И началось.
— Слышала, ты вчера опять разговаривала с портретами, — сказала Лорна Гринграсс громко, так, чтобы все услышали. — Эльфрида из западной башни попросила перевесить её в другой коридор. Говорит, что ты её пугаешь.
— Эльфрида — драматичная старая дура, — ответила Харви, не поднимая глаз. — Она в восемнадцатом веке пережила три войны, а испугалась шестнадцатилетней девочки. Позор её роду.
Лорна прищурилась, но не нашлась, что ответить.
— Ты вчера опять не спала? — спросила Мэгги Булстроуд с притворным сочувствием. — Под глазами синяки. Как у покойницы.
— Я всегда не сплю, — ответила Харви. — Мне снятся кошмары. В них ты всегда умираешь первой, Мэгги. Странно, правда?
Мэгги побледнела и замолчала.
— Ты странная, — сказала Ирма Кэрроу своим тихим, вкрадчивым голосом. — Очень странная. Тебе не кажется, что тебе нужно… лечение?
Харви медленно повернула голову и уставилась на Ирму. Не вызывающе. Без вызова. Просто — в упор. Как смотрят на пациента, который решил, что он здоров, а врачи ошибаются.
— Лечение, Ирма? — переспросила она. — Я проходила лечение. В интернате. Знаешь, что они со мной делали? — она наклонилась чуть ближе, и её голос стал мягче, почти ласковым. — Они завязывали мне руки. Вливали в горло лекарства, от которых я не могла говорить. Запирали в комнате без окон. А потом говорили, что я «неблагодарная».
Ирма замерла. Её ангельское лицо побледнело.
— Так что, — Харви вернулась к своим яйцам, — если ты хочешь меня лечить, приноси ремни. Я покажу, как их правильно завязывать.
За столом повисла тишина.
Сибилла Эйвери, которая собиралась что-то сказать, закрыла рот. Вальбурга Блэк сжала вилку так, что побелели костяшки. Лукреция Блэк, сидевшая рядом с ней, положила руку на плечо кузины — но её собственная рука дрожала.
Том Реддл сидел в центре стола. Рядом с ним, как всегда, была Вайолет Нонотт. Она что-то шептала ему на ухо, но Том не слушал. Он смотрел на Харви. Холодно. Изучающе.
Кларисса Уилкс, сидевшая в другом конце стола, сверлила Харви взглядом. Флоренс Эйвери что-то шептала ей, но Кларисса не слушала. Её глаза были красными.
Элис Трэверс писала очередную записку Тому. Её руки дрожали.
Харви доела завтрак, встала и вышла из Большого зала, не оглядываясь.
Шёпот продолжался.
________________________________________
Часть вторая. Урок Защиты от тёмных искусств.
Защита от Тёмных искусств была последним уроком перед обедом.
Профессор Мерривезер — старик с добрыми глазами и седой бородой, который явно был слишком мягок для этой должности — объявил тему:
— Сегодня мы отрабатываем Щитовые чары. Protego. Разбейтесь на пары.
Класс зашевелился. Харви надеялась, что останется без пары — часто так бывало, никто не хотел работать с «ненормальной». Но судьба распорядилась иначе.
— Лестрейндж и Лестрейндж, — сказал Мерривезер, не поднимая глаз.
Рудольфус медленно повернул голову. Под глазом у него красовался синяк — результат вчерашнего падения на Зельях. Но он был Лестрейнджем. А Лестрейнджи не отступают.
— Не плачь, когда проиграешь, — усмехнулся он, вставая. В его голосе не было прежней уверенности. Только бравада.
Харви не ответила. Встала напротив него.
Они стояли в центре полукруга, который образовали студенты. Лорна Гринграсс сложила руки на груди. Ирма Кэрроу облизнула губы. Мэгги Булстроуд встала за спиной Лорны, выглядывая из-за её плеча.
Долохов прислонился к стене — зритель, всегда зритель. Его тёмные глаза блестели в полумраке класса.
Том Реддл встал в первом ряду. Рядом с ним — Вайолет Нонотт. Кларисса Уилкс стояла чуть позади, сверля Вайолет взглядом.
— Готовы? — спросил Мерривезер.
— Да, — ответил Рудольфус.
Харви кивнула.
— Начали!
Рудольфус не стал тянуть. Его палочка описала дугу, и из неё вырвалась красная вспышка:
— Stupefy!
Ступефай летел прямо в неё. Харви видела его — медленно, как в замедленной съёмке. Багровый свет, ослепительный, пульсирующий. Время растянулось.
Она хотела поднять щит. Protego. Простое заклинание. Она знала его. Она могла его сделать.
Но что-то щёлкнуло.
Не в комнате. Внутри неё.
Глубоко, там, где жила память Харлиет — не её, из 2026 года, а настоящей, французской, выдрессированной. Там, где отец стоял в подвале особняка и говорил: «Protego — для слабаков. Ты должна уметь возвращать».
Рука Харви поднялась сама. Палочка описала сложное движение — с поворотом запястья и лёгким наклоном вперёд. Губы прошептали слова, которых не было в учебниках:
— Deflecto Inversus.
Это было не заклинание щита. Это было зеркало.
Красная вспышка ударила в невидимую стену в двух дюймах от лица Харви — и отразилась. Идеально, математически точно.
Рудольфус не успел даже моргнуть.
Заклинание ударило его в грудь. Он отлетел на три метра назад, врезался в стену с глухим, мокрым стуком и сполз вниз, оставляя за собой тёмный след на камне.
В классе повисла тишина.
Абсолютная. Звенящая.
Кто-то ахнул — Мэгги. Кто-то выронил палочку — Эйвери. Кто-то сделал шаг назад — полкласса.
Профессор Мерривезер побелел.
— Что это было, мисс Лестрейндж? — спросил он, подходя к ней.
— Зеркальный щит, — ответила Харви. Голос звучал ровно, слишком ровно. — Отражает заклинание обратно в атакующего.
— Это не учебная программа. Я такого не знаю.
— Это семейное, — сказала Харви, опуская палочку. — Передаётся от отца к дочери.
Мерривезер открыл рот, но не нашёлся, что ответить. Рудольфуса уже поднимали с пола Эйвери и Мальсибер. Парень был в сознании — хрипел, кашлял, смотрел на Харви с ужасом.
Том Реддл не произнёс ни слова. Он просто смотрел на Харви — и улыбался. Холодной, хищной, голодной улыбкой.
________________________________________
Часть третья. Обсуждение. После урока.
Весть разлетелась мгновенно.
К тому времени, как Харви вышла из класса, вся школа уже знала. Шептались в коридорах. Шептались в туалетах. Шептались за обедами, хотя до обеда было ещё далеко.
— Ты видел? — спросил какой-то гриффиндорец своего друга, когда Харви проходила мимо.
— Видел. Она просто отразила Ступефай. Как зеркало. И Рудольфус…
— Говорят, он сломал позвоночник.
— Врёшь.
— Сам видел, как его уносили.
Харви шла по коридору, и шёпот следовал за ней.
В пустом коридоре на третьем этаже её догнал Долохов.
— Это было жёстко, — сказал он, поравнявшись с ней. — Я впечатлён.
— Проваливай, Антонин.
— А я хочу предложить тебе кое-что. — Он засунул руки в карманы. — Ты умеешь драться. Я умею драться. Давай устроим спарринг? Без свидетелей.
Харви остановилась. Посмотрела на него долгим взглядом.
— Ты не боишься?
— А должен?
Она подумала секунду. Внутри, на самом дне, кто-то радостно завилял хвостом.
—завтра в полночь. Выручай-комната.
— Буду.
Долохов ушёл.
________________________________________
Большой зал. Обед.
За обедом обсуждали только это.
— Она психованная, — говорила Лорна Гринграсс своей свите. — Нормальный человек не может так просто отразить Ступефай. Это боевая магия.
— Её отец был тёмным магом, — ответила Сибилла Эйвери, роясь в своей памяти. — Я наводила справки. Лестрейнджи во Франции… у них была репутация.
— Была, — усмехнулась Лорна. — Пока Гриндевальд не сжёг их поместье вместе с родителями.
— Так вот почему она такая, — прошептала Ирма Кэрроу. — Она видела, как горят её родители.
— Она вообще много чего видела, — ответила Мэгги Булстроуд. — Ты слышала, что она сказала про лечение? Про ремни?
Ирма побледнела, но ничего не сказала.
В другом конце стола Вальбурга Блэк разговаривала с Абраксом Малфоем.
— Она опасна, — сказала Вальбурга тихо, но жёстко. — Таких нужно держать на расстоянии.
— Согласен, — кивнул Абракс. — Но как? Она Лестрейндж. Чистокровная. У неё есть права.
— Права можно оспорить, — ответила Вальбурга. — Если она докажет, что невменяема.
— Она уже доказала, — усмехнулся Абракс. — Вопрос в том, кто это официально засвидетельствует.
Они посмотрели на Харви. Она сидела одна — как всегда — и ела суп. Её лицо было спокойным, почти безмятежным.
Она слышала каждое слово.
«Они хотят запереть тебя», — шепнул Карл.
«У них не получится».
«Почему?»
«Потому что я уже была заперта. И сбежала. Дважды».
На другом конце стола Том Реддл слушал, как Вайолет Нонотт говорит ему о чём-то важном. Он кивал, но не слушал. Он смотрел на Харви.
Кларисса Уилкс заметила этот взгляд. Её губы сжались в тонкую линию.
— Ты слишком много на неё смотришь, — сказала она Тому, когда Вайолет отошла.
— Я смотрю на всех, — ответил Том, не оборачиваясь.
— На неё — иначе.
Том повернулся к Клариссе. В его глазах не было ничего — ни тепла, ни раздражения, ни даже любопытства.
— Ты ревнуешь, Кларисса?
— Нет, — ответила она, но её голос дрогнул.
— Хорошо, — Том вернулся к своей книге. — Потому что ревность — это слабость. А слабых я не терплю.
Кларисса встала и ушла из-за стола, не доев обед.