Харли Лестрейндж

Она помнила последний вдох. Не свой — тот, чужой, ломкий, с хрипом и бульканьем, когда её собственные пальцы сжимали горло соседа по палате. Психиатрическая лечебница «Святой Иуды», 2026 год от Рождества Христова. Его звали Джеральд, и он верил, что он — перерождение Иоанна Крестителя. Когда Харви зажимала его трахею, он булькал что-то про крещение огнём. Потом — вспышка, белая, как стерильная простыня, и тишина.

А теперь — боль.

Она была везде: в висках, в костях, в суставах, даже в волосах, которые вдруг стали длинными и спутанными. Харви — она мысленно называла себя так, потому что «Харлиет» звучало как имя куклы для чаепитий — открыла глаза. Потолок из тёмного резного дуба, канделябры, шерстяное одеяло с вышитой буквой «L». Запах воска, сырости и… лаванды. В палате номер восемь никогда не пахло лавандой. Там пахло хлоркой, страхом и чем-то сладковатым — препаратами, которыми её накачивали, когда она «буйствовала».

— Что за хрень, — прошептала она, и голос прозвучал тоньше, моложе. Чужим.

Она ждала, что сейчас прибежит санитар Ларри с резиновой дубинкой и криком «Отойди от окна, психушка!». Но вместо Ларри пришло зеркало на туалетном столике. Бледное лицо, острые скулы, большие серые глаза — слишком большие, как у болонки, которую перекормили лекарствами. Чёрные волосы до плеч, собранные в небрежный хвост. Харви оскалилась. Ей понравилось, как в этом отражении кривится рот. У неё всегда был кривой рот. Психиатр говорил: «асимметрия — признак органического поражения». Харви тогда сказала: «А вы засуньте свой органик себе в...»

Ладно. Хватит.

Этому телу было лет пятнадцать-шестнадцать, не больше. Она провела ладонью по груди — плоской, подростковой. Отлично. Новая старая жизнь. На спинке стула висела мантия цвета воронова крыла, и когда Харви провела по ней пальцами, ткань показалась знакомой. Не по памяти тела — по фильмам, которые она смотрела в «Святом Иуде», лёжа на койке между приступами и смирительными рубашками. Иногда медсёстры оставляли телевизор включённым, если она вела себя «хорошей девочкой».

Хогвартс. Чёрт возьми, мать его, Хогвартс.

Она хихикнула. Тихим, сдавленным звуком, который в палате номер восемь всегда предшествовал «приступу». Но сейчас никакого приступа не было. Было только острое, почти болезненное веселье. Она — в мире, который придумала какая-то тётка, заработавшая на этом миллиарды. А она, Харви, сидела в психушке и читала эти книги между тем, как её перевязывали после сеансов ЭСТ.

— Ирония, — сказала она вслух. — Вы слышите, Вселенная? Я ценю. Реально ценю.

Дверь отворилась без стука.

На пороге стоял мужчина лет пятидесяти с лицом, словно вырубленным из гранита. Глава рода Лестрейндж, как позже выяснится — троюродный дядя той, чьё тело она теперь занимала. Его взгляд скользнул по ней равнодушно, словно проверял, не сломалась ли дорогая вещь. Харви знала этот взгляд. Так смотрели санитары, когда решали, отправить её в карцер или просто увеличить дозу.

— Ты встала. Хорошо. Лорд Грей, эконом, проводит тебя в столовую. Завтрак через пятнадцать минут. После я представлю тебя остальным.

— Кому — остальным? — спросила Харви, и в её голосе прозвучало то самое, за что в «Святом Иуде» её называли «проблемной». Ещё до того, как она впервые ударила Джеральда монтировкой. Тогда это была не монтировка, а ножка от стула. Но суть та же.

Мужчина прищурился. Опасно. Харви мысленно усмехнулась. Она видала опаснее. Например, свою бывшую соседку по палате Мэри, которая пыталась скормить ей собственные экскременты, уверяя, что это «манна небесная».

— Тем, кто будет учиться с тобой в Хогвартсе, — холодно произнёс дядя. — Не забывай, Харлиет Эллидора Лестрейндж, ты — гостья в этом доме. Твои родители мертвы, твоё поместье во Франции сожжено, и ты здесь только потому, что я проявил милосердие. Веди себя соответственно.

Он вышел. Харви осталась сидеть на кровати, сжимая простыню так, что побелели костяшки. Она не плакала. Она давно разучилась плакать. Вместо слёз внутри поднималось что-то тёплое, пузырящееся, как перекись на ране.

— Милосердие, — повторила она, обращаясь к пустой комнате. — Это я про милосердие. Знаешь, дядя, я тут одну историю слышала. Про монашку, которая милосердно придушила трёх сирот, чтобы они не мучились. Её потом беатифицировали. Ты на неё похож.

Тишина не ответила.

Харви подошла к зеркалу. Посмотрела на себя новыми глазами. Привыкала.

— Харлиет, — пропела она, кривя губы. — Эллидора. Боже, какая пафосная дрянь. Слушай, оригинал. Ты там, в своей тихой, замкнутой депрессии? — она постучала пальцем по виску. — Я тут теперь живу. Надеюсь, тебе было удобно, потому что я буду шуметь. Я буду очень сильно шуметь.

Она успела выяснить за оставшиеся до завтрака часы, что «оригинальная Харлиет» была тихой до умопомрачения. После смерти родителей почти не говорила. Слуги шептались, что «мисс повредилась рассудком от горя». Харви мысленно усмехнулась, расчёсывая волосы черепаховым гребнем, который пах чужими духами.

Повредилась рассудком. О, если бы вы знали, прислуга. Если бы вы знали, что теперь в этой голове поселилась я. У меня диагностировали диссоциальное расстройство личности в пятнадцать, паранойю в шестнадцать и склонность к галлюцинациям в восемнадцать. А ещё я слышу голоса. Не пугайтесь, сейчас они молчат. Но если кто-то из вас косо посмотрит на мои яйца пашот, я заставлю их заговорить снова.

Она хихикнула. Гребень звякнул о мраморный столик.

За завтраком в большой столовой она впервые увидела их всех.

Длинный дубовый стол, уставленный серебряными блюдами. Яйца пашот, сосиски, кровяная колбаса (Харви обожала кровь — с детства, ещё до того, как её запёрли), пудинг. Тяжёлые люстры из чёрного стекла. Фамильные портреты на стенах, которые провожали её осуждающими взглядами. Харви показала одному из них язык. Портрет — толстая леди в рюшах — возмущённо ахнул и отвернулся.

— Как мило, — прошептала Харви. — У тебя есть чувства. Я тоже умею обижаться. Например, на систему здравоохранения.

И люди. Точнее — подростки.

Их было шестеро, и ещё один появился позже, бесшумно, как тень. Харви сразу взяла тарелку и села не на свободное место в конце стола, как ожидалось, а почти в центр. Рядом с теми, кто выглядел наиболее опасными. Этому её научили в «Святом Иуде» — всегда садись рядом с самым большим хищником. Тогда на тебя нападут последней.

Двое сидели рядом и перешёптывались. Один — светловолосый, с острым, хищным лицом. Другой — более коренастый, с маслянистыми тёмными волосами и быстрыми, цепкими глазами. Эйвери и Мальсибер. Харви узнала их по описаниям из форумов, которые читала в ноутбуке медсестры (та пароль был «1234», идиотка). Старые роды, тёмные, амбициозные. В каноне — первые пожиратели смерти.

Пожиратели смерти, — подумала Харви, намазывая масло на тост. — Как красиво звучит. А у нас в палате были «пожиратели каши». Тоже смерть, но медленнее.

Слева от них сидел парень, в котором Харви безошибочно опознала чистокровного аристократа. Острые скулы, светлые почти белые волосы, холодные серые глаза и надменная складка губ. Малфой. Абракс Малфой — отец того самого Люциуса. Он рассматривал Харви так, будто она была пятном на любимом ковре. Или куском дерьма на подошве. Харви широко, чересчур широко улыбнулась ему. Улыбка психиатрической пациентки, которой нечего терять. Малфой поморщился.

— Ещё одна Лестрейндж, — протянул он, не скрывая разочарования. — Надеюсь, эта хотя бы умеет держать палочку ровно.

— Я умею держать ровно не только палочку, — ответила Харви, не переставая жевать тост. — Но мои прошлые инструменты были менее магическими и более... травматическими.

Повисла тишина. Эйвери подавился соком.

На другом конце стола сидели двое, которые сразу привлекли её внимание. Парень с тяжёлой челюстью и злыми глазами — Рудольфус Лестрейндж, прямой наследник. Он смотрел на неё так, будто она была фальшивой купюрой. И девушка, чёрноволосая, с тонкими чертами лица и безжалостным ртом — Вальбурга Блэк. Та самая, которая потом выйдет замуж за Ориона Блэка и родит Сириуса и Регулуса. Сейчас ей было около шестнадцати, и она смотрела на Харви с холодным любопытством, примеряя её к какой-то только ей известной иерархии.

Харви вдруг наклонила голову набок, как птица, и уставилась на Вальбургу в упор. Не моргая.

— У тебя красивые волосы, — сказала она. — Чёрные, как смола. Знаешь, смолой раньше лечили проказу. Не помогало, но было весело.

Вальбурга медленно подняла бровь. Рядом с ней её кузен — Сигнус Блэк — отодвинулся на несколько дюймов.

— Ты странная, — констатировала Вальбурга.

— Мне говорили, — кивнула Харви. — Обычно перед тем, как перевести в другую палату.

И в самом углу, откинувшись на спинку стула с видом человека, которому скучно на светском приёме, расположился третий — молодой человек с вьющимися тёмными волосами и тяжёлым, исподлобья взглядом. Антонин Долохов. Харви знала это имя. Один из самых жестоких пожирателей смерти в будущем. Убивал ради удовольствия. И сейчас, в семнадцать, он уже смотрел на мир как на охотничье угодье.

Харви почувствовала, как что-то шевельнулось у неё в груди. Не страх. Родство.

— Она что, немая? — спросил Долохов, кивнув в сторону Харви. — Я слышал, французская ветвь всегда была странной.

— Побочная ветвь, — поправил Мальсибер. — Сирота. Гриндевальд лично сжёг их поместье.

— Говорят, с родителями внутри, — добавил Эйвери, понижая голос, но недостаточно, чтобы Харви не услышала.

Она медленно повернула голову — так, что хрустнули позвонки (полезный звук, чтобы нервировать санитаров), — и уставилась на Эйвери. Он встретил её взгляд и вдруг замолчал. Не от страха — он был слишком высокомерен для страха. Но в её глазах плескалось нечто, для чего в приличном обществе нет названия. Что-то тёмное, голодное и очень, очень тихое. Её психиатр называл это «симптомом отсутствия эмпатического резонанса». Харви называла это «хорошим вечером пятницы».

— Что ты сказал? — спросила Харви. Голос звучал ровно, даже мягко. Именно эта мягкость всегда пугала людей больше крика. Потому что они не знали — сейчас она ударит или споёт колыбельную.

— Ничего, — быстро ответил Мальсибер, дёргая друга за рукав. — Аппетитного тебе завтрака.

— Спасибо, — Харви снова улыбнулась. — Я люблю, когда мясо хрустит.

Она откусила сосиску. Громко. С наслаждением.

Вальбурга Блэк усмехнулась в бокал. Долохов, напротив, не свёл с Харви глаз. В его взгляде появилось что-то новое — не насмешка, а скорее… профессиональный интерес. Как у коллекционера, который нашёл забавный экземпляр.

— Забавная, — сказал он. — Слушай, Лестрейндж. Если тебе надоест притворяться милой, приходи ко мне. Я люблю компанию.

— Ты любишь компанию, Долохов, или любишь смотреть, как люди корчатся в агонии? — спросила Харви, склонив голову к плечу. — Просто уточняю. Для меня это разные вещи.

Долохов замер. А потом рассмеялся — низко, хрипло, с оттенком уважения.

— Ты мне нравишься, — сказал он. — Редко кого хочется убить во второй раз. А тебя хочется.

— Взаимно, — кивнула Харви. — Но давай отложим до третьего курса. Мне нужно освоиться.

Абракс Малфой бросил на неё брезгливую гримасу:

— Антонин, прекрати. Ты как дворовой пёс.

— А ты, Абракс, как павлин, — парировал Долохов, не оборачиваясь. — Красивый, бесполезный и орущий по утрам.

Харви не слушала их перепалку. Потому что в этот момент в столовую вошёл он.

Том Марволо Реддл.

Внутри неё что-то щёлкнуло. Не сердце — сердце у Харви работало как метроном, ровно и без эмоций. Щёлкнуло то самое место в мозгу, которое отвечало за распознавание «опасных хищников». В «Святом Иуде» она научилась отличать больного санитара от просто жестокого. Том Реддл был не просто жестоким. Том Реддл был тем, ради кого пишут учебники криминальной психиатрии.

Она узнала его не по описаниям из книг. Не по гладким чёрным волосам, зачёсанным назад. Не по тонким пальцам, которые держали книгу с такой изящной небрежностью. Она узнала его по взгляду. Тёмные глаза скользнули по комнате медленно, оценивающе, и когда они коснулись Харви, она физически ощутила этот взгляд — холодный, как лезвие ножа. И одновременно тёплый. Как лезвие, которое только что вынули из тела.

Он был красив. Пугающе красив. Харви видела таких в документалках про серийных убийц — идеальные внешне, пустые внутри. Но Том не был пустым. Внутри него бурлило что-то тёмное, мощное и очень голодное.

О, — подумала Харви, и внутри неё разлилось то самое тёплое, пузырящееся чувство, которое предшествовало «приступу». — О, ты мой лакомый кусочек. Ты — моя новая монтировка. Только живая и говорящая.

Она улыбнулась. Не своей новой улыбкой «примерной девочки Харлиет». А своей старой, настоящей — кривой, асимметричной, с намёком на то, что собеседника лучше не оставлять с ней наедине.

— Мисс Лестрейндж, — произнёс он, подходя к столу. Голос низкий, бархатистый. Голос, которым говорят с жертвой перед тем, как сделать больно. — Мы не были представлены. Том Реддл. Староста Слизерина.

Он не протянул руки. Просто стоял и смотрел. Ждал, что она смутится. Залепечет. Опустит глаза.

Харви не опустила.

— Харлиет, — ответила она коротко. Потом поморщилась: — Фу, какое имя. Зовите меня Харви. Так меня звали в… — она замякла, — в прошлой жизни.

— Харви, — повторил Том, пробуя имя на вкус. — Необычно. Сокращение, которое звучит как мужское. Вы не боитесь путаницы?

— Я не боюсь ничего, мистер Реддл, — сказала Харви, и в её глазах мелькнуло то самое, от чего Джеральд в последний раз перестал булькать. — Кроме, может быть, закрытых пространств. Но это поправимо. Нужно просто убить того, кто закрыл дверь.

Тишина стала абсолютной.

Эйвери переглянулся с Мальсибером. Вальбурга отставила бокал. Даже Долохов прищурился с интересом. Рудольфус Лестрейндж сжал вилку так, что та погнулась.

Том, однако, не рассердился. Вместо этого он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у нормальных людей бегут мурашки. А у ненормальных — встают волосы на загривке в предвкушении.

— Вы не похожи на девушку, которая только что потеряла родителей, — заметил он, садясь во главе стола. Взял чашку чая. Отпил. Не сводя с неё глаз.

— А какой должна быть такая девушка? — спросила Харви, намазывая масло на очередной тост. — Заплаканной? В истерике? Пытающейся вскрыть вены вилкой? — она подняла вилку. Посмотрела на неё с интересом. — Хотя нет, эта слишком тупая. Надо будет попросить у поваров нож.

— Вы ведёте себя так, будто ничего не случилось, — заметил Том.

— Может быть, я не умею горевать, — Харви пожала плечами. — Может быть, я сломалась задолго до их смерти. Может быть, я просто очень, очень хорошо притворяюсь.

Том посмотрел на неё долгим взглядом. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? Нет. Узнавание.

— Что с вами не так, Харви? — спросил он тихо, почти ласково. Так спрашивают перед тем, как задушить подушкой.

— Диагнозов много, — она усмехнулась. — Но мой любимый — «смешанное расстройство личности с антисоциальными и пограничными чертами». А ещё я слышу голоса. Но сейчас они молчат. Вы им не нравитесь.

— Почему же?

— Они не любят конкурентов.

Том рассмеялся. Коротко. Искренне. Это был первый естественный звук, который Харви от него услышала.

Через час они погрузились в экипажи, которые доставили их к Хогвартс-Экспрессу. Харви ехала одна — Рудольфус демонстративно сел в другой экипаж, Вальбурга и Сигнус тоже. Остальные распределились так, чтобы не сидеть с «французской сиротой».

— Трусы, — прошептала Харви, глядя в окно. — Настоящие друзья познаются в беде. А настоящие враги — в карете. Всем плевать.

Перед самой посадкой Том вдруг оказался рядом. Она не слышала его шагов — специальное умение, которое она презирала и которым восхищалась.

— Вы не похожи на девушку, потерявшую родителей неделю назад, — повторил он, глядя на перрон, где суетились студенты. Как будто проверял, изменится ли её ответ.

— А какой должна быть такая девушка? — так же ровно спросила Харви.

— Заплаканной. Или хотя бы расстроенной.

Харви повернулась к нему. Близко — слишком близко. Он не отшатнулся. Она положила руку ему на грудь — туда, где у нормальных людей бьётся сердце. У Тома оно билось ровно. Слишком ровно.

— Здесь, — сказала она, нажимая пальцами. — Здесь нет ничего. Вы знаете, мистер Реддл, я тоже ничего не чувствую. Иногда. А потом чувствую всё сразу. И тогда лучше быть подальше от меня.

— Вы угрожаете мне? — Том склонил голову.

— Предупреждаю, — она убрала руку. — Я не умею плакать, мистер Реддл. Я забыла как. Вместо слёз у меня — смех. Или кулаки. Или то, что эти милые люди называют «неконтролируемыми вспышками агрессии».

— И что же вы делаете во время этих вспышек?

— Я ломаю вещи, — Харви улыбнулась. — И людей. Иногда одновременно.

Том посмотрел на неё долгим взглядом. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? Или, напротив, узнавание? Он протянул руку и убрал прядь волос с её лица. Жест был почти нежным. Почти. Но пальцы у него были холодные, как у трупа.

— Идёмте, — сказал он. — Поезд отправляется.

В купе, которое Том занял словно по праву, было тесно. Кроме Эйвери, Мальсибера и Рудольфуса, туда втиснулись Антонин Долохов и Абракс Малфой. Вальбурга с кузеном расположились в соседнем.

Харви села у окна, напротив Тома.

— Ты действительно будешь учиться с нами? — спросил Рудольфус, не скрывая скепсиса. — На седьмом курсе? С какой стати?

— Я сдала эквивалент французского Б.А.Т.Т., — ровно ответила Харви. — И у меня есть рекомендации от директора Академии Шармбатон . А ещё я говорила с мёртвыми. Но это в анкету не вписывают, потому что это «не соответствует действительности».

— Что? — переспросил Мальсибер, побледнев.

— Шучу, — Харви оскалилась. — Или нет. Не помню. Я часто забываю, что было правдой, а что — галлюцинацией. Психиатры говорят, это защитный механизм. Я говорю, это весело.

Абракс Малфой поморщился с лёгким презрением:

— Шармбатон . Французская магия всегда была… эксцентричной.

— А британская, видимо, заключается в умении критиковать то, чего не знаешь, — парировала Харви. — Вы когда-нибудь были во Франции, мистер Малфой? Или вы боитесь, что круассаны испортят вашу арийскую внешность?

Абракс побагровел. Долохов хмыкнул, откинувшись на сиденье.

— Мне она нравится, — сказал он. — У неё есть характер.

— У неё есть проблемы с субординацией, — поправил Том, не поднимая головы от книги. Но Харви заметила, что он не переворачивает страницы. Он вслушивался. В неё.

Поездка прошла в напряжённом молчании. Где-то в середине пути Том закрыл книгу и спросил небрежно:

— Харви, а что вы сделали во Франции? — он намеренно использовал её имя. — Ваш дядя упомянул, что ваша семья жила там. Но Лестрейнджи — британский род. Значит, была причина, по которой вашу ветвь… удалили.

Харви поняла, что не знает правды. Но она знала, что ответить. Она всегда знала, что ответить. Этому её научили в психушке — выдумывай быстро, выдумывай правдоподобно, иначе тебя закачают нейролептиками до состояния овоща.

— Может быть, они боялись меня, — сказала она. — Может быть, я сделала то, что заставило их усомниться в моей нормальности.

Рудольфус напрягся. Малфой нахмурился. А Том… Том наклонил голову.

— И что же вы сделали?

— Я ударила своего кузена палочкой, — ответила Харви. — Не заклинанием. Просто ударила. По лицу. Сломала нос и два ребра. Мне было десять.

Тишина стала плотной. Долохов присвистнул. Эйвери побледнел. Мальсибер медленно отодвинулся к окну.

— За что? — спросил Мальсибер голосом, в котором явственно слышался страх.

— За то, что он убил мою сову, — Харви пожала плечами. — Я не люблю, когда убивают то, что принадлежит мне. Даже если это просто птица. Особенно если это просто птица. У птиц нет выбора. У меня он есть.

Она замолчала, а потом добавила, почти шёпотом:

— Потом я заставила его съесть перья. Он плакал. Мне понравилось.

Том смотрел на неё несколько долгих секунд. А потом медленно, очень медленно улыбнулся. Это была не его обычная вежливая улыбка. Это была улыбка голода. Удовольствия. Узнавания.

— Интересно, — произнёс он. — Очень интересно.

Он откинулся на спинку сиденья и больше не задавал вопросов до самого Хогсмида. Но Харви знала: он думал о ней. Так же, как она думала о нём. Два хищника в одной клетке. Два пациента в одной палате.

Только у кого из них смирительная рубашка завязана крепче?

Она усмехнулась своим мыслям и отвернулась к окну. За стеклом проплывали зелёные холмы Шотландии. Где-то там, впереди, ждал Хогвартс. Замок с привидениями, движущиеся лестницы и юный Волан-де-Морт, который ещё не знал, что сегодня встретил свою самую большую проблему.

«Добро пожаловать в школу», —мысленно сказала она. — Добро пожаловать в самое безопасное место для ненормальных.

В её голове голоса наконец зашептали. Согласно. Одобрительно.

Они тоже ждали представления.

* * *

Хогвартс встретил их тысячей свечей, холодным каменным величием и запахом осени. Харви шла в числе первокурсников — формально её распределяли заново, хотя оценки и перевод из Шармбатон уже были приняты. Она держалась странно: не мандрагорой, как другие девочки, а ссутулившись и широко расставив локти, будто ожидала удара в спину. Или готовилась ударить первой.

— Смотрите на эту, — шепнул кто-то из Когтеврана. — У неё глаза бешеные.

— У неё всё бешеное, — ответил другой.

Харви услышала. Улыбнулась. Улыбка была кривой — левый уголок рта поднимался выше правого. В психушке медсестра Грейс говорила: «У тебя асимметрия лицевых нервов, дорогая. Это из-за того, что ты слишком много улыбаешься во сне». Харви тогда не спала три ночи подряд, чтобы проверить, правда ли она улыбается. Оказалось — да. Она улыбалась своим кошмарам. Теперь она улыбалась Хогвартсу.

Она смотрела на Чёрное озеро, на движущиеся лестницы, на профессоров во главе с директором Диппетом — добродушным стариком с длинной седой бородой. Добродушные старики в её прошлой жизни были опаснее всего. Один такой, психиатр доктор Моррис, однажды сказал ей: «Харви, ты просто неправильно понята». Через неделю она разбила ему очки о стену его же кабинета. Не потому что злилась. Просто проверяла, какой звук издаст стекло. Ей понравилось. Он уволился.

Рядом с Диппетом стоял профессор Дамблдор — молодой ещё, но уже с той пронзительной синевой в глазах, от которой казалось, что он видит тебя насквозь. Харви почувствовала его взгляд и вдруг замерла. Голоса в голове — те, что жили в ней с тринадцати лет — зашептали тревожно: «Этот видит. Этот знает. Этот тоже прячет демонов. Но его демоны причёсаны и благоухают цветочками. Осторожно. Такие самые страшные».

— Заткнитесь, — беззвучно шевельнула губами Харви. — Я сама разберусь.

— Лестрейндж, Харлиет! — вызвал её Диппет.

Тишина в Большом Зале стала абсолютной. Слизеринский стол внимал. Реддл, сидевший во главе, не сводил с неё глаз. Он смотрел так, будто пытался заглянуть ей под черепную коробку. Харви мысленно поаплодировала: «Мы с тобой, Томми, одной крови. Только у меня справка есть, а у тебя — нет».

Она подошла к табурету. Не робко, не семеня — вразвалочку, как завсегдатай бара, который знает, что сегодня его убьют, но сначала он допьёт виски. Шляпа опустилась на её голову — слишком большая, почти закрывающая глаза. Изнутри пахло пылью и чужими мыслями. Харви хихикнула. Громко. На весь зал. Кто-то из Гриффиндора кашлянул.

— Простите, — сказала она в пространство. — Щекотно.

И внутри зазвучал шёпот — древний, вкрадчивый, с лёгкой хрипотцой:

«Интересно… очень интересно. Храбрость — да, но не глупая. Не та храбрость, что идёт на дракона с палкой. Твоя храбрость — это храбрость человека, который перестал бояться смерти, потому что смерть уже была в его палате по кличке «Джеральд». Ум — несомненно. Безумный ум, гениальный ум, ум, который раскладывает реальность на атомы и собирает заново в странном порядке. Преданность? Ты не знаешь этого слова в том смысле, как его понимают Хаффлпаффцы. Ты предана только своим голосам. А амбиции… О, детка, у тебя их больше, чем у любого из тех, кто сейчас сидит за этим столом. Включая того тёмненького на конце стола. О да. Я вижу».

Харви замерла. Шляпа говорила с ней так, как не говорила ни с кем — почти фамильярно, почти испуганно. Внутри неё что-то заворочалось. Голоса зашептали громче: «Спроси её про судьбу. Спроси про книжки. Спроси, знает ли она, что ты из другого времени».

— Тихо, — одёрнула их Харви. — Я веду переговоры.

«Но есть кое-что ещё, — продолжила Шляпа, и голос её стал тише, почти опасливым. — Темнота. Не та, что от зла. Та, что от боли. Ты много лет сдерживалась, правда? Сжимала зубы, когда хотелось кричать. Сжимала кулаки, когда хотелось бить. Твой гнев — как цепной пёс. И ты боишься, что однажды спустишь его с поводка».

— Я не боюсь, — прошептала Харви вслух. — Я жду.

Зал загудел. Диппет нахмурился. Распределение ещё никогда не сопровождалось диалогом с кандидатом.

«Ты бы могла быть в Гриффиндоре, Харви. Да, даже после всего — смелость есть смелость. Но твой дом не там. Гриффиндорцы носят свои сердца на рукаве. Ты своё сердце съела на завтрак в семь лет. Твой дом там, где ценят силу. Где не боятся темноты. Где смотрят в бездну и не моргают. ГДЕ СЛИЗЕРИН!»

Шляпа выкрикнула последние слова так громко, что у Харви заложило уши. Или это голоса обрадовались? Не важно.

Зелёный и серебряный стол взорвался жидкими аплодисментами. Жидкими — потому что никто не знал, радоваться или бояться. Эйвери похлопал рядом с собой. Мальсибер кивнул. Даже Малфой, хоть и с кислой миной, тоже похлопал — потому что традиция есть традиция. Но все они смотрели на Харви так, будто она могла взорваться в любой момент. И они были недалеки от истины.

Вальбурга Блэк, сидевшая с гордой осанкой, подняла бокал. Долохов ухмыльнулся и шепнул что-то Рудольфусу. Рудольфус же сжав губы.

Том Реддл не аплодировал. Он сидел, откинувшись на спинку, и смотрел на Харви так, будто видел её впервые. Его палец медленно, задумчиво гладил край бокала — туда-сюда, туда-сюда. Как лезвие ножа по точильному камню.

Харви сдёрнула с головы Шляпу. Швырнула её на табурет — небрежно, почти оскорбительно. Шляпа обиженно фыркнула.

— Спасибо за беседу, — сказала Харви. — Давно я так не откровенничала с головными уборами.

Она прошла к слизеринскому столу, чувствуя на себе взгляды — любопытные, враждебные, оценивающие. Шла не по прямой, а зигзагом, обходя воображаемые препятствия. Кто-то из старшекурсников спросил: «Ты чего, пьяная?». Харви остановилась, повернулась к нему, наклонила голову набок — так, что хрустнули позвонки — и сказала:

— Нет. Просто проверяю пол на наличие мин. В прошлой школе их было много.

Она не уточнила, что «прошлой школой» была психиатрическая лечебница.

Дамблдор за профессорским столом провожал её взглядом, в котором читалась лёгкая озабоченность. Диппет что-то сказал ему, и Дамблдор покачал головой. Харви поймала его взгляд и подмигнула. Дамблдор не улыбнулся в ответ. Он вообще перестал моргать.

— Поздравляю, — сказал Том, когда она села. Не рядом с ним — через два места. Но для него это было достаточно близко. — Первая из французских Лестрейнджей в Слизерине.

— Спасибо, — ответила Харви. Взяла кубок с тыквенным соком, понюхала. Отставила. — Здесь не разбавлено транквилизаторами? Просто уточняю. В моём старом интернате была традиция.

— В каком интернате? — спросил Эйвери, нервно хихикнув.

— В том, из которого я сбежала, — Харви оскалилась. — Три раза. Дважды меня ловили. Третий раз они сами попросили меня уйти.

— Почему? — вырвалось у Мальсибера.

— Потому что после меня у них осталось на трое санитаров меньше, — она взяла кусок хлеба и откусила. Громко. С хрустом корочки. — Шучу. Или нет. Я часто шучу про насилие. Это защитный механизм. Мой психиатр говорил, что мне нужно найти другой способ выражать гнев. Я нашла. Я начала шутить про смерть.

Тишина за столом стала такой густой, что её можно было резать ножом для мяса.

— Вы… необычны, мисс Лестрейндж, — произнёс Том. Он говорил тихо, почти ласково. Так говорят с животными в зоопарке, которые могут укусить через решётку.

— Зовите меня Харви, — поправила она. — Мисс Лестрейндж — это та, которая была тихой и нормальной. Она умерла. Вместе с родителями. Я — та, кто пришёл после.

— И кто же вы? — спросил Том, и в его глазах вспыхнуло что-то — азарт, предвкушение, голод.

— Я — та, кого не следовало выпускать из палаты номер восемь, — Харви поднесла кубок к губам, но так и не отпила. Поставила обратно. — Но меня выпустили. И теперь вы все здесь.

Она оглядела стол. Эйвери побледнел. Мальсибер отодвинулся. Долохов, напротив, подался вперёд. Вальбурга Блэк смотрела с холодным любопытством — как на инопланетный экспонат.

— Будьте осторожны, — добавила Харви, обращаясь уже конкретно к Тому. — Интересное иногда убивает. Я не про себя. Я про то, что вам может стать интересно. А мне — скучно. И тогда я начинаю… развлекаться.

Том улыбнулся своей холодной, красивой улыбкой. Улыбкой человека, который никогда не играл по чужим правилам.

— Именно поэтому я живу, — сказал он. — Чтобы мне не было скучно.

Пир начался. Блюда ломились от яств, которых Харви не видела даже в лучшие дни своей прошлой жизни. Она ела, не чувствуя вкуса — механически, как робот, которому сказали «поддерживать жизнедеятельность». Иногда она замирала с вилкой у рта и смотрела в одну точку по нескольку минут. Кто-то из слизеринцев спросил, всё ли в порядке.

— Всё отлично, — ответила Харви, не моргая. — Я просто разговариваю с мёртвыми. Они говорят, что пудинг пересолен. Я с ними не согласна.

После этих слов к ней больше никто не подходил до конца ужина.

Кроме одного человека.

Когда пир закончился и студенты потянулись к выходам, Том Реддл оказался рядом. Как тень. Как всегда — бесшумно.

— Вы не будете спать сегодня? — спросил он. Это был не вопрос. Это было утверждение.

— Я редко сплю, — ответила Харви, глядя прямо перед собой. — Во сне я становлюсь уязвимой. А уязвимость — это роскошь, которую я не могу себе позволить.

— В Хогвартсе безопасно, — мягко сказал Том.

— Так говорили в «Святом Иуде», — Харви усмехнулась и тут же замерла, поняв, что сказала лишнего. — То есть… в Шармбатон . Там тоже говорили, что безопасно.

Том прищурился. Он заметил оговорку. Конечно, заметил. Он всё замечал.

— Святой Иуда, — повторил он, пробуя слова на вкус. — Покровитель безнадёжных дел. Интересное название для школы.

— Это был… интернат, — Харви сглотнула. Ей вдруг стало не по себе. Голоса зашептали тревожно: «Он раскусит. Он всё раскусит. Он такой же, как мы. Он читает мысли».

— Я не читаю мысли, — сказал Том, и Харви на секунду показалось, что он ответил на её внутренний голос. Но он просто продолжил: — Я их предугадываю. Это разные вещи. Спокойной ночи, Харви.

Он развернулся и ушёл. Бесшумно. Как призрак.

Харви осталась стоять в коридоре, сжимая край мантии. Пальцы дрожали. Или это не пальцы? Голоса дрожали.

— Мы влипли, — прошептала она.

«Мы влипли по самую маковку», — согласился самый громкий голос.

— Заткнись, Карл.

«Меня зовут не Карл».

— А мне плевать.

Она пошла в сторону подземелья, где находилась гостиная Слизерина. По пути насвистывала мелодию, которой её научил Джеральд перед тем, как она его задушила. Что-то церковное. Харви не знала названия. Знала только, что под эту мелодию хорошо умирать.

Или убивать.