Глава 30. Алекс
— Джил казалось, что его несет и подгоняет дыхание неведомого зверя. Она повернулась и посмотрела. Это был лев,— заканчиваю главу и захлопываю книгу. Кладу коричнево-красную обложку с золотистыми узорами на светлый гранит и вдыхаю прогревшийся апрельский воздух. — Я ведь обещал тебе принести четвёртую часть, — смотрю на имя, выгравированное на камне, и тихо усмехаюсь, когда тонкая рука ложится мне на плечо. — Задержался всего на полгода, ангел, — поднимаю глаза наверх и наблюдаю, как стая уток перекрывает голубое небо, возвращаясь домой.
Вот и я снова здесь, впервые с того самого дня.
— Он имел в виду Агапи, дорогая, — исправляет меня Саша, оказавшаяся за спиной. Затем кладёт несколько свежих подсолнухов рядом с белым, почти завядшим букетом, и садится рядом со мной на ещё прохладную траву. — Никаких цветов, — добавляет с улыбкой и кладёт голову на моё плечо.
Несколько минут мы сидим в полной тишине, слушаем шум деревьев, перешёптывающихся на территории кладбища, и я чувствую, как тёплый ветер пробирается под кофту и начинает щекотать кожу. Может, это Катя решила передать привет? Она ведь всегда могла поднять настроение другим всего за несколько секунд.
А я так и не узнал, как ей это удаётся.
— Мне казалось, я с детства привык скучать, — говорю наконец. — Но оказалось, ужаснее всего скучать по тому, кого уже нет, — поворачиваю голову в сторону её могилы. — Я столько не успел сделать... узнать о ней. Увидеть, какой она станет, — вздыхаю и цепляюсь за Сашины пальцы, протянутые к моим.
Как же чертовски хорошо ощущается возможность прикоснуться к ней, просто потому что этого просит сердце. А не только когда земля уходит из-под ног.
— Я думаю, мы всё ещё можем узнать её ближе, — вдруг произносит Саша и разворачивается ко мне. Блеск в лесных глазах выдаёт, что мысль уже начала раскручиваться в её голове, но я ещё немного оттягиваю момент, наслаждаясь её улыбкой.
— Как? Прочитать её личный дневник? — усмехаюсь и трясу головой. — Она найдёт способ, как наказать нас обоих, поверь.
— Не сомневаюсь, — соглашается Саша и, кажется, подмигивает Кате. Закрывшись в собственной боли, я тогда не сразу осознал, что она тоже потеряла её. Успела полюбить всем сердцем всего за несколько месяцев. А разве могло быть иначе? — Но у меня есть другая идея, — выгибает бровь и достаёт из заднего кармана коричневых джинс телефон, окунаясь в поиск.
Закусывает нижнюю губу и стучит ногтями по экрану, пока в моей голове проносится воспоминание о нас, оказавшихся на полу лесного дома, когда наши тела не мог разделить даже крохотный поток воздуха. И если месяц назад я бы постарался сбежать от этих чувств, посчитав их эгоистичными и незаслуженными, то сейчас... Я начинаю понимать, что жизнь никогда не предполагалась лишь для одной перманентной эмоции. Истинная сила как раз в том, чтобы не бежать от себя, когда этих эмоций становится больше, чем ты привык. Научиться проживать их, оставаясь верным себе... Это то, в чём я теперь вижу смысл.
— Если постараемся, можем успеть на последний сеанс «Барби: Виртуальный мир», — вдруг произносит Саша и устремляет на меня сощуренный взгляд.
А когда-то я считал, что она не использует эту информацию против меня. Но и ей не удалось увернуться от Катиного влияния.
— О нет, — прикладываю ладонь к груди, будто в меня только что выстрелили. Хотя от этого я получил бы явно меньше мучений, чем от предложенного киношедевра. — Я еле пережил день, когда это впервые показали на большом экране, — свожу брови и наивно надеюсь на её снисходительность.
— Тем больше поводов пойти, — лишь улыбается она и нажимает кнопку «купить» прямо на экране.
— Чтобы помучить меня на радость Кате? — выгибаю бровь и наклоняюсь к ней. Смех задействует мускулы, которые уже давно не использовались, и это напоминает мне, что я всё ещё способен бороться с болью внутри.
— Не без этого, — отвечает Саша и закладывает вьющуюся прядь волос за ухо. — Но вообще... Мы же оставляем след во всём, к чему прикасались. И точно так же, как другие могут перенимать наши черты или привычки, в нас самих полно отпечатков людей, с которыми мы общались, фильмов, которые смотрели, и даже мест, в которых побывали, — объясняет и переводит взгляд с меня на светлый гранит, у которого мы сидим. — Папа говорил, что, потерявшись, нужно искать себя во всех этих вещах. Может тогда... нам удастся узнать Катю лучше, если мы тоже прикоснёмся ко всему, что было важно для неё? — задумывается Саша.
— Она бы это одобрила, — киваю в ответ, представляя Катино лицо, когда она узнаёт, что я снова пересмотрю все мультфильмы о Барби.
— Даже не будешь сопротивляться, что придётся просидеть на нелюбимой части? — удивляется Саша, полностью развернувшись ко мне. Каштановые волосы уже отросли ниже ключиц и спадают на расстёгнутый пыльно-зелёный джемпер, из-под которого виднеется белый топ. И я не могу сдержать улыбку, осознавая, что она наконец надела не чёрное.
Катя могла нацепить на себя всю радугу целиком и однозначно отчитала бы нас, выбери мы такой мрачный цвет, чтобы навестить её.
— Ну, как-то она сказала мне: если тебе не нравится, где ты находишься, но почему-то не можешь сдвинуться в сторону — попытайся взять лучшее из того, что там есть, — цитирую сестру, явно подслушавшую когда-то в кабинете свою мать, и вспоминаю сцены из мультфильма, на который она заставила меня пойти после школы. — Так что я постараюсь выбрать... Да кого я обманываю, это самый ужасный фильм на свете, — усмехаюсь и поднимаюсь с места. Правда, всё ещё держу Сашу за руку, поэтому чуть не теряю равновесие, когда встаю на ноги. — Ладно, ладно, не самый, — тут же извиняюсь, поднимая глаза на небо.
Она наверняка подсматривает где-то неподалёку.
— Я прослежу, чтобы он не пропустил ни одной сцены, дорогая, — улыбается Саша, когда я помогаю ей встать.
— О боже... Вы даже сейчас умудряетесь что-то планировать за моей спиной? — вздыхаю, разглядывая её довольное лицо.
— Что-что? Не делиться с ним карамельным попкорном? Ага, поняла, — смеётся Саша, так что ветер разносит её голос по всему кладбищу, и я замечаю, как пожилая пара в дальнем конце оглядывается в нашу сторону.
Но мы продолжаем тихо смеяться, даже когда направляемся к выходу. Потому что это лучшее, что мы можем дать тем, кого уже нет с нами. Смеяться, шутить, дурачиться...
Вспоминать о них с сердцем, полным любви.
***
Открываю дверь с двух оборотов и ступаю на порог. Квартира всё так же пахнет пустотой, а её холод пронзает с первых секунд. За окном уже вовсю командует весна, а здесь по-прежнему морозно.
Одиночество стало постоянным гостем этих серых стен.
Кладу ключи на тумбочку и прохожу внутрь. Я не задержусь здесь надолго. За несколько минут собираю меньше десятка вещей, оставшихся в моей комнате, а затем перехожу к кабинету.
Складываю в отдельную стопку документы с моим именем и замираю, когда бумаги со дна сейфа попадают мне в руки. «Договор дарения с отлагательным условием» напечатано жирным шрифтом. Всего три пожелтевших листа, скреплённых верёвкой с наклеенной сверху пломбой. Чернила немного выцвели, но текст читается чётко.
Так это правда...
В письме от Саши был не только ключ, но и записка чужим почерком, сложенная вдвое. Явно написанная наспех, как и все объяснения от женщины, научившей меня сбегать. Я открыл её лишь переступив порог нашего дома. В месте, где она была моей матерью в последний раз.
Всего несколько строк угловатыми буквами, меняющими направление, заставили меня пошатнуться и перечитать его снова.
«Этот дом — единственное, что осталось от моих родителей. Они погибли незадолго до моего совершеннолетия, и я всегда буду считать это место источником силы и любви. Именно поэтому через день после твоего рождения я подписала документ, по которому этот дом должен был стать твоим сразу после восемнадцатилетия. Я не могла забрать тебя с собой, Саня. Но смогла оставить дом, который всегда примет тебя обратно. Он твой по праву.»
И рассматривая жирные печати в углу страниц я понимаю, что она не солгала. Всё это время я искал своё место, боялся, что его никогда не существовало где-то, кроме моих воспоминаний... А оно ждало, когда я узнаю, что уже давно должен был вернуться.
— Ищешь бумаги по проекту? — раздаётся за спиной, но я даже не удивляюсь. Знал, что застану его сегодня. — Не хватило тех, за которыми ваша шайка ворвалась в офис? — продолжает отец, проходя внутрь кабинета, судя по приближающимся шагам. Чувствую, как спина по привычке напрягается, но не даю дрожи пробраться дальше. Даже от таких закоренелых привычек можно избавиться.
Разворачиваюсь к нему, сжимая документы в руках, и разглядываю вновь подтянутую фигуру. Так и не скажешь, что всего пару месяцев назад он запивал горе алкоголем, прячась по углам одинокой квартиры.
Он, словно феникс, возрождающийся из пепла, каждый раз умудряется вернуться к своей исходной холодно-закрытой форме. Только если в мифологии это символ надежды, то он же решил избавиться от неё навсегда, становясь лишь безразличнее и ожесточённее.
Неужели когда-то он был тем, кто сражался за жизнь своей матери изо всех сил? Кто был открыт к новому и смотрел вперёд с интересом, а не насторожённостью? Кто мог любить, сострадать и мечтать?
Он продолжает разглядывать меня из-под тёмных бровей, и я сухо отвечаю, не чувствуя страха внутри:
— Нет, — мотаю головой и собираю документы.
— Так всё-таки решил вернуться к нашему уговору? — самодовольно уточняет, приближаясь к столу. Я удерживаю бумаги в ладони и обхожу его, сделав несколько шагов к выходу. Не желаю делить с ним пространство.
— Нет.
Тишина врезается в комнату почти с оглушительной силой. Грубое лицо вытягивается, не ожидая такого ответа, и я наблюдаю, как его глаза сканируют моё лицо в поисках трещин, уязвимых мест. И, судя по сдвинутым на переносицу бровям, у него впервые не получается это сделать.
— Хм... — выдыхает, будто ему плевать. — Неужели не станешь защищать дом своей ненаглядной?
— Не стану, — тут же реагирую и наслаждаюсь его ступором. — Как оказалось, она прекрасно справляется своими силами. Или ты не читаешь местных газет? — выгибаю брови и замечаю, как его глаза пробегаются по столу, не находя там свежей почты, которая спрятана в моей руке. Сашина статья напечатана на одной из первых страниц, и я готов поспорить, что после прочтения его лицо станет таким же зелёным, как и заголовок. — Попробуйте объяснить, как вы провели слушания без оповещения жителей района. А пока будете заняты поиском оправданий, экологи проведут независимую экспертизу по парковой зоне, — произношу со всем спокойствием, но внутри так и бурлит воодушевление. Чувство, на которое я даже не рассчитывал в его присутствии, ведь он умудрялся отравлять каждый миллиметр вокруг. Только вот семья Леоновых оказалась настоящим противоядием от него. И я не позволяю ни одному сомнению проникнуть в мысль об их неминуемой победе в этом деле. — О, и советую проверить квалификацию вашего юриста, пока не поздно, — бросаю напоследок и собираюсь уйти из этой комнаты и этого дома, когда он вдруг с громким выдохом опускается в кресло и упирается руками в голову.
Иногда даже мне трудно понять, когда он снимает свои маски, а когда надевает новые.
— Неужели ты не видишь, что я всё делал для тебя?! — бурчит то ли себе под нос, то ли не замечает, как его мысли просачиваются наружу. — Столько лет я лепил из тебя человека...
— Я всегда был человеком, меня не нужно было лепить, — прерываю его, замирая на месте. Разжимаю напряжённую ладонь и делаю выдох, чтобы не задерживать злость внутри. — Ты мог не угрожать, а просто пообщаться со мной, но ты этого не сделал. Ни разу не захотел узнать меня. Познакомиться с собственным сыном.
— Я... боялся, — почти шёпотом произносит он, не поднимая головы.
— Что я не оправдаю твоих ожиданий?
— Что жизнь обойдётся с тобой так же несправедливо, — выпаливает он, и чёрные глаза всё же устремляются в мою сторону. Пытаюсь прочитать в них очередную манипуляцию, но он, похоже, отточил своё мастерство. Потому что слова кажутся слишком искренними, даже при его безупречной игре. — Что придётся унижаться, карабкаясь по карьерной лестнице. Потому что другого выбора не будет! Учиться, работать, добывать деньги, чтобы... — осекается и замолкает на несколько секунд. — Ты не знаешь, что мне пришлось пережить в молодости. И затем твоя мать...
— Я знаю, — пожимаю плечами. — Она рассказала.
И в этот момент я понимаю, что сказал слова, которые не сотрутся из его памяти ни временем, ни старостью, ни другими мыслями.
— Она... — Его лицо вдруг меняется до неузнаваемости, будто я оживил при нём духа. — Ты... — трясёт подбородком, а глаза, кажется, и вовсе потеряли видимость. — Когда? Как? — выкрикивает чужим отчаянным голосом. — Она вернулась? — спрашивает почти умоляя, и на крохотную секунду мне становится его жаль.
Он вечно будет преследовать её призрак в попытке вернуть. А она, похоже, никогда и не хотела быть пойманной.
— Может, её и не было рядом... Но был я, — мотаю головой. — А ты решил превратить меня в марионетку. Неужели это всё, чего я заслуживал?
— Я не знал, как поступить, ясно? — взрывается он, и, кажется, я впервые наблюдаю, как спадает его защита. Как оголяется старая, так и не зажившая рана. — Она ушла! Оставила...
— Она оставила нас обоих, — громко перебиваю его и заставляю посмотреть на меня. — От тебя ушла жена, а от меня — мать. Что ж, это дерьмово, да! Вот только из нас двоих я был ребёнком, а ты — взрослым, — тычу в него свободной рукой, пока вторая впивается в бумаги. — И вместо того, чтобы сохранить этот остаток семьи, ты выбрал стать тем, на кого я теперь больше всего боюсь походить. Ты винишь её и всех вокруг в том, что случилось? Вперёд! Но это жизнь, чёрт возьми! — кричу на всю комнату, но только так он, наконец, меня слушает. — Она забирает тех, кого не заслужила, и бросает нас туда, откуда мы не должны выбраться... Пытается ожесточить нас и проверяет на прочность. Но это не значит, что мы должны закрываться от всего, что может причинить нам боль, — выдыхаю, когда горло почти пересыхает. — Ты сказал, что одной любви может быть недостаточно... И ты прав. Потому что прежде всего нужно научиться прощать. Не других людей или жизнь, а себя, — добавляю тихим голосом, откашливаясь от боли. — И, если когда-то у меня получится это сделать, может быть я смогу простить и тебя, — подхожу к двери и в последний раз бросаю взгляд на старика, в которого он превратился за эти несколько минут. — Но не сегодня, — надавливаю на ручку и выхожу из комнаты.
Закрываю дверь и оставляю его одного, окутанного призраками прошлого, которых он предпочёл своей семье. В квартире стоит гробовая тишина, но я отчётливо слышу вопли.
Возможно, они всегда кричали ему вслед, но он выбирал пройти мимо. Ведь тогда узнал бы, что такой ядовитой любовью он, в конце концов, отравил и себя.
***
— Я не думала, что ты ещё придёшь, — поворачивается Лена и ставит на стол кружку горячего чая.
За эти месяцы она стала старше на несколько лет, а круги под глазами окрасились в тон отросших корней некогда светлых волос. Но меня пугают не тонкие пальцы, которыми она с трудом поднимает свою кружку, сев напротив, и не натянутая улыбка, которую она никогда не старалась выдавить в моём присутствии... А взгляд, в котором не осталось ничего, кроме усталости и боли.
Я сидел такой же совсем недавно в собственном отражении, и до сих пор порой встречаю, в самые тяжёлые дни. Оттого ещё сложнее даются следующие слова:
— Мне стыдно за то, что я тогда сказал. Я не хотел срываться на тебя, поверь.
«— Ты должна была сказать мне раньше, Лена. Мы бы успели что-то придумать. Ты должна была позаботиться о ней!
— Кто бы тогда позаботился о тебе?
— Но ты была её матерью, не моей!»
Лена поднимает на меня выцветшие зелёные глаза, и Катин образ тут же проплывает в голове. Они были похоже больше, чем мне тогда казалось.
И теперь, когда я вижу сестру в её чертах, мне проще поверить в Сашины слова о том, что я ещё могу находить Катины следы в этом мире.
— Тебя можно понять, Алекс, — трясёт головой Лена и проходится по волосам, убранным в высокий хвост. — Тебе было больно...
— Как и тебе, — не оправдываю себя. — Но мы должны были сплотиться против этой боли, а не дать ей возможность пройтись по нам в одиночку, — накрываю её ладонь, лежащую на столе. Лена делает тяжёлый выдох, и я замечаю, каких усилий ей стоит каждое слово. Словно она так долго находится наедине с этой болью, что та не позволяет даже говорить о ней. — Скажи, тебя кто-нибудь... навещает? Поддерживает? — спрашиваю с опаской, боясь услышать ответ.
— Я не могу ни с кем говорить о ней, — отнекивается Лена. Так и знал. — Это слишком тяжело. И никто не может понять...
— Я могу, — осторожно перебиваю её и сжимаю ладонь, которая начала трястись под моими пальцами. Влажные глаза поднимаются на меня, и сердце сжимается от осознания: пока те, кому я дорог, вытаскивали меня со дна, она сражалась с этим совершенно одна. — Послушай, я не успел стать тебе сыном, но могу быть твоим... другом? — предлагаю ей.
— Думаешь, это поможет нам смириться с тем, что её нет? — спрашивает она, болезненно глотая последнее слово.
— Не знаю, — пожимаю плечами, не желая давать ложных надежд. — Но за это время я понял, что друг — как пластырь. Помогает залечить то, что ранили другие, — слабо улыбаюсь в попытке хоть как-то снять тяжесть с её осунувшегося лица. — А многие из наших с тобой ран оставлены в тех же местах, теми же людьми. Так что, может, это вовсе не плохо... Иметь рядом кого-то с такими же шрамами... — выгибаю бровь и наклоняюсь к Лене. Едва заметная усмешка пытается пробиться сквозь сомкнутые губы, и я продолжаю. — Именно благодаря таким людям я теперь знаю, что нам не нужно молчать о ней. Наоборот, мы должны пытаться замечать её в других. Ведь это значит, что мир тоже захотел сохранить частичку её, — объясняю ей.
Лена несколько секунд рассматривает моё лицо, будто хочет убедиться в моих намерениях, а затем всё же приподнимает уголки губ.
— Спасибо, Алекс, — кивает она и наконец отпивает из кружки. Делает несколько крупных глотков, а затем снова поднимает голову. — Хочешь...— откашливается и собирается с мыслями. — Возможно, я готова разобрать часть вещей в её комнате. Может, хочешь сделать это вместе? — сводит брови, будто я могу отказать.
В этом ещё одно их сходство.
— Вместе, — киваю в ответ и допиваю свой чай. Несколько минут мы сидим в тишине, пока не решаемся пройти в Катину комнату. И прямо на пороге, перед тем, как ступить в её мир, я решаюсь на слова, которые вёз сюда: — И если однажды ты решишь, что готова уехать... Перебраться к сестре, увидеть море и показать его Кате своими глазами... — кладу ладонь на её плечо. — Знай, что я готов помочь, Лена. Ты не одна, — смотрю с уверенностью, в которую умоляю поверить. — Благодаря ей, мы теперь есть друг у друга, — заверяю её и ступаю в комнату, навечно пропахшую карамельным попкорном.
И даже если сегодня я снова заплачу, вспоминая о сестре, это лучше, чем не думать о ней совсем.
К. С. Льюис. Хроники Нарнии: Серебряное кресло (The Silver Chair, 1953).