Глава 29. Саша
Заматываю полотенце вокруг себя и упираюсь руками в раковину. После душа дыхание хотя бы немного выровнялось, но я всё равно чувствую, как тревога то и дело пытается подобраться к желудку. Ей лишь повезло, что злость уже заняла своё место там, раскаляя тело быстрее, чем горячая вода несколько минут назад.
Целые сутки! Он не отвечает уже двадцать четыре часа. И если первые десять я не находила себе места, еле выдерживая лекции и практические занятия, то последние восемь провела ворочаясь в кровати от подступающей ярости. Пробовала читать, готовиться к ближайшему тесту по зарубежной литературе, работать над статьёй в газету, которую мне уже одобрили. И ни в коем случае не проверяла телефон каждые пятнадцать минут.
Я смотрела в него каждые пять.
С силой выдыхаю и выхожу из ванной. Придерживаю рукой полотенце, сжимаю под рукой старую одежду и толкаю ногой дверь в нашу комнату. Кажется, немного поскальзываюсь в мокрых шлёпанцах, потому что они резко скрипят по полу, и я почти теряю равновесие. Но не от приближающегося падения, а из-за того, кто стоит у ближайшего стола в нашей комнате.
— Алекс?
Может, я всё же упала и ударилась головой о пол? Лежу с сотрясением или даже в коме...
Моргаю ещё несколько раз, но его образ не исчезает. Остаётся прикованным глазами ко мне, а на лице едва проявляется улыбка. И только сверкнувшая ямочка на левой щеке окончательно убеждает меня, что это не сон.
— Как ты... — запинаюсь, выискивая слова из пустоты в голове.
— Вам повезло, что наш вахтёр уважает женщин, хотя бы восьмого марта, — раздаётся голос Яси в дальнем углу комнаты, и только тогда я замечаю её фигуру у кровати. — Кстати, с тебя шоколадка. Он, вроде, любит с орехами, — добавляет подруга, подходя к нам. — А если он и дальше собирается появляться так внезапно — мне тоже, — указывает на Алекса, а затем поправляет сумку на плече и проталкивается к выходу.
— Спасибо, Ясь, — киваю подруге, так и не сдвинувшись с места. Будто ноги уже не знают, в какую сторону им идти.
И когда дверь блока захлопывается, мы остаёмся одни. Я смотрю на Алекса, всё ещё не до конца осознавая, что он здесь. В моей комнате. После того, как бесследно пропал на целые сутки.
— Привет, — тихо произносит он, склонив голову на бок. На серой толстовке и чёрных джинсах виднеются какие-то пыльные следы, а его руки спрятаны в карманы.
Я пытаюсь собраться с мыслями, ответить на сотню вопросов в голове разом, выбрать, как поступить: выпустить на него свою злость или обнять, успокоившись, что с ним всё в порядке?
Любить человека и безумно злиться на него похоже на перетягивание внутреннего каната. И мой, похоже, вот-вот порвётся.
— О, так мы разговариваем? — вылетает из меня быстрее, чем я успеваю принять окончательное решение. — Я думала, ты забыл как это делается, — добавляю, сжимая полотенце, и прохожу вперёд, мимо Алекса. Моё плечо слегка задевает его руку, и я вздрагиваю, позабыв, как тело реагирует на его близость. Собираюсь с силами и бросаю одежду на кровать, как вдруг слышу тихий смешок за спиной. — Что? — разворачиваюсь и нахожу его прикрывающим улыбающийся рот кулаком. — Почему ты смеешься? — спрашиваю, сводя брови, хотя злость уже сменилась замешательством.
— Ты только что отругала меня, — поднимает глаза и делает шаг вперёд.
— И? — продолжаю держаться за полотенце и снова вздрагиваю: то ли оттого, что он приближается, то ли от прохлады в комнате, окутывающей голые плечи.
— И при этом не посмотрела с извинением или жалостью, — спокойно констатирует он, разглядывая моё лицо. — Последние полгода ты извинялась за любой упрёк или обиду на меня... даже если была права. Поэтому я... — подходит ещё ближе и почти касается моей свободной ладони. Едва сдерживаюсь, чтобы не дотронуться первой. Глотаю остатки воздуха и продолжаю слушать. Не только потому, что именно он говорит, но и из-за голоса. В котором, кроме бесконечно тяжёлой боли, вдруг снова появилась жизнь. — Я рад, что ты можешь злиться на меня. Даже если мне бесконечно стыдно за то, что я не отвечал...
— Сутки! Целые сутки, — прерываю его и пытаюсь устоять на ногах, подкашивающихся от силы собственной злости. — Сообщения, звонки... Мне что, нужны было отправлять письма голубиной почтой? — продолжаю упрекать его, пока воздух в лёгких полностью не пропадает.
— Справедливости ради, я прочитал твоё письмо, — аккуратно произносит Алекс, что только закаляет внутреннюю обиду.
— Неужели? Не помню, чтобы в нём была просьба бесследно исчезнуть, — бросаю в него обвинения и впиваюсь ногами в шлёпанцы.
— Прости, — мотает головой Алекс. — Знаю, что одного этого слова недостаточно. Знаю, что поступил эгоистично. Но я не был уверен, что случится, когда я приеду... — запинается и всё же протягивает свою руку к моей. Пальцы сами поддаются навстречу, и я чувствую, как большая часть злости испаряется от одного нашего прикосновения. — Ты спросила, хочу ли я идти дальше, — заглядывает в мои глаза, и я удивляюсь ещё больше, замечая голубой оттенок в его шторме. Насыщеннее, чем обычно, будто тот наконец обрёл свою уверенность. Потому не сразу понимаю, что сердце замерло от его слов. — И я нашёл ответ.
— И... что ты решил? — спрашиваю почти шёпотом, продолжая искать ответы в его лице. Но прочитать его оказывается сложнее, чем обычно. Ведь за последние месяцы на нём виднелась лишь безграничная боль, затмевающая остальные чувства. А порой оно становилось настолько бесцветным, что мне казалось, я уже никогда не увижу улыбку, влюбившую в себя с нашей первой встречи.
Но сейчас на его лице проступает свет, который будто идёт откуда-то изнутри, и я засматриваюсь на него так долго, что не обращаю внимания на тишину, повисшую в комнате.
— Я должен тебе показать, — вдруг отвечает Алекс и ведёт меня к шкафу. Плетусь за ним, с трудом переваривая слова. — Собирайся, — добавляет и открывает деревянные дверцы.
— Что, прямо сейчас? — недоверчиво разглядываю его и перевожу взгляд на одежду. Только сейчас понимаю, что действительно стою в одном полотенце.
— В эту же секунду, ангел, — кивает он и снова усмехается, отчего тепло пробегается по всему моему телу. — Нам предстоит долгая дорога, — добавляет и снимает мою сумку, висящую на дверной ручке шкафа. Отходит в конец комнаты и складывает в неё две книги с прикроватной тумбочки, а я застываю на несколько секунд, упираясь глазами в одежду.
Рядом с ним я стала носить только чёрное. Будто со дня похорон другие цвета оказались просто под запретом. Напоминали бы ему, что у других жизнь продолжает идти вперёд, пока его собственная потеряла свой вектор. Поэтому сейчас я намеренно тянусь к голубым джинсам, запылившимся в углу полки.
Может, пора уже возвращать цвет в наши отношения?
— Ты... — собираюсь обратиться к Алексу, но вижу, как он уже отвернулся спиной ко мне и складывает вещи вроде телефона и ключей в мою сумку. Лёгкая улыбка пробегает по моему лицу, вспоминая, как когда-то мы впервые оказались в одной комнате. Как новое горячее чувство зарождалось внутри меня от одного его присутствия. Как полгода назад это самое чувство пронизывало меня и в этой комнате, пока он покрывал моё тело поцелуями. И на секунду я представляю, что той пропасти между нами, которая разрослась за эти месяцы, просто не существует.
Осторожно стягиваю полотенце и закрепляю лиф, поёживаясь от прохладного воздуха. Шорох джинс и джемпера, кажется, остаются незаметными для Алекса, продолжающего сидеть спиной ко мне. Но когда я начинаю застёгивать пуговицы, поднимаясь с торса к груди, ловлю себя на мысли, что почти забыла, как ощущаются его прикосновения на мне хоть где-то, кроме ладони.
Словно скорбь не просто забрала его от меня, но решила стереть каждое воспоминание, где он был слишком близко ко мне. Каждое касание, которое теперь кажется неуместным, чересчур откровенным и отчасти эгоистичным, отнято болью.
Неужели так теперь будет всегда?
— Я... — откашливаюсь и закрываю шкаф. — Я готова, — обращаюсь к Алексу и собираю отросшие волосы в низкий пучок. Мне так и не хватило сил отстричь их в одиночку.
— Отлично, — поворачивается он и на мгновение замирает, поднявшись с кровати. Кажется, даже не моргает, задержав взгляд на мне.
— Что? — закрепляю волосы резинкой и тянусь к нему за сумкой.
— Я тебя совсем не заслуживаю, — склоняет голову на бок и надевает мою сумку на своё плечо.
— Катя бы с тобой поспорила, — говорю раньше, чем успеваю подумать, вспомнив её слова, и тут же спешу замолчать. Испуганно поднимаю глаза на Алекса и обнаруживаю, что кроме привычной скорби после упоминания сестры на его лице виднеется... улыбка.
— Наверняка, — вдруг усмехается он, наклоняет голову и берёт меня за руку. — И, как обычно, оказалась бы права, — добавляет и вытягивает меня из комнаты. Ноги сами идут за ним, пока мысли в голове кружат хаотичным роем.
Где он отыскал ответ на мой вопрос? И что сделало с ним это место?
***
— Мы едем к Лене? — удивляюсь, замечая за окном машины знакомую дорогу.
Полтора часа мы едем почти в тишине, потому как Алекс отказался делиться нашей конечной точкой. Просто вручил мне книги из моей же сумки и сказал «позлиться на него ещё немного». Так что я ни на шаг не приблизилась к разгадке, зато прочитала больше, чем за две последние недели. И отчего-то чтение смогло меня успокоить, словно я вернулась в объятия старого друга, сумевшего хотя бы ненадолго унести меня к чужим проблемам, а не собственным.
— Нет, — отвечает он, не сводя глаз с дороги, и сворачивает мимо города Солнца. — Но ты права, мне обязательно нужно будет навестить её, — тихо бормочет и продолжает отбивать пальцами по рулю какой-то неведомый мне ритм. Будто уже предвкушает, когда мы наконец приедем.
Я снова поворачиваюсь к окну и наблюдаю, как автомобильная трасса начинает сменяться лесными ландшафтами. Зелени вокруг становится больше с каждой минутой, и вскоре городская местность почти пропадает из виду, сохраняясь лишь в редкой частной застройке. Дома разнятся по своим размерам и степени ухоженности, но все они кажутся частью этого леса, гармонично вписываясь в природу.
Асфальт понемногу переходит в простую песчаную колею, и машину начинает местами потряхивать, в то время как колёса попадают на камни и в выбоины. Я окончательно убираю книгу и поворачиваюсь к Алексу, когда он тормозит возле заросшей тропинки.
— Ты же не собираешься провернуть один из тех сценариев в ужастиках, где главный герой оказывается маньяком? — спрашиваю его, замечая блеск в глазах, и хватаюсь за дверную ручку. Надавливаю, чтобы выбраться из машины, но в ответ слышу только громкий, почти детский смех.
Алекс без слов выбирается наружу и подходит к моей двери, выпуская меня наружу. Мартовский воздух ещё не успел прогреться, но в этом месте он, почему-то, кажется теплее. Лёгкие мгновенно заполняются хвойным ароматом, и я уже не обращаю внимания на заросли по сторонам.
Потому что перед глазами появляется дом. Деревянное строение виднеется впереди, спрятанное за дикими густыми кустарниками. Путь к нему проложен едва заметной тропинкой, и Алекс вкладывает мою ладонь в свою, чтобы провести меня по ней.
— В детстве он казался намного больше. И, вероятно, выглядел опрятнее, чем сейчас, — начинает свой рассказ, и я только и успеваю, что слушать его воспоминания и смотреть по сторонам. На сломанную первую ступеньку, ведущую на веранду, мимо которой мы проходим. Окна на первом этаже, с которых убрали ещё не всю пыль. Алекс задерживает свою руку на периллах и разворачивается ко мне. — Когда ты передала мне ключ и её слова, я... разозлился. Будто она знает меня лучше, чем я сам, — ударяет по дереву и делает глубокий выдох. — Поэтому собрал вещи и поехал сюда. Думал, что докажу, как она ошибалась. Что я больше не тот четырёхлетний ребёнок, которого она оставила, сбежав за свободой, — смотрит на крыльцо, словно картины из прошлого рисуются прямо на его глазах. — Но её дурацкие слова оказались правдой... Абсолютной правдой. В глубине души я всегда боялся, что, вернувшись сюда, обнаружу, что ошибался. Что моя жизнь здесь никогда не была такой, как в собственной памяти. Что на самом деле не было никакого дома, никакой любящей семьи и никакого дерева, которое я должен был оберегать, — продолжает и тянет меня за угол. Я лишь засовываю ладонь в карман тонкой куртки и следую в сторону хаотично рассаженного сада.
Деревья и кустарники образовали подобие самостоятельного сада, разместившись по всему заднему двору в хаотичном порядке. И на многих из них висят старые самодельные кормушки, с трудом удерживающиеся на ветвях. Трава за зиму выцвела до серо-золотистого цвета, а местами осталась прижата к земле талой водой. Среди едва различимых клумб ещё угадывается узкая дорожка, выложенная заплесневевшей плиткой, а где-то среди голых веток уже пробиваются первые зелёные точки.
И почти над всем двором раскинулось старое, едва живое дерево. Сквозь сухие ветви просвечивается светло-голубое мартовское небо, и весенние лучи перескакивают с одного отростка на другой. Прошлогодние листья валяются у основания дерева, будто помогают ему продержаться немного подольше.
— Но оно выжило, — почти шёпотом произносит Алекс, подводя меня ближе. Его ладонь ложится на шершавую кору, потрескавшуюся за годы, и я достаю свободную руку, чтобы сделать то же самое. Замечаю едва различимые тёмно-коричневые почки на некоторых ветках, будто дерево и вовсе не собирается сдаваться. — Эта груша простояла здесь пятнадцать лет в полном одиночестве. Пережила пятнадцать морозных зим и выдержала каждое знойное лето. Никого не было рядом, чтобы полить её, обрезать тяжёлые ветви или укрыть замерзающий ствол. И ни одна живая душа не наблюдала, как красиво она распускалась весной и опадала по осени, — поднимает голову, будто говорит не только со мной, но и с деревом. Просит прощения за долгое отсутствие. — Я был уверен, что оно погибло, понимаешь? Ведь как можно остаться в живых, когда тебя бросил тот, кто обещал заботиться? — опускает глаза на меня, и я сама не понимаю, отчего одинокая слеза выглядывает из-под моих ресниц. — Но оно прекрасно знало, что его задача — укрывать остальные растения от испепеляющего солнца и приносить плоды. Оно выжило потому, что даже оставшись в одиночестве, не переставало быть верным себе, — замолкает Алекс и снова забирает мою ладонь, чтобы вернуться к дому. Ведёт меня по тропинкам, где ступал ещё будучи ребёнком, и я стараюсь рассмотреть каждую деталь, чтобы представить его жизнь здесь.
Неужели когда-то ему пришлось оставить всё это лишь потому, что двое взрослых сошли с общего пути? Неужели родители в какой-то момент забыли, что ребёнку обязательно нужен дом? Как иначе он узнает, что в мире должно быть место, где ты всегда можешь оставаться собой...
— Знаешь, говорят, что за секунду до неминуемой смерти вся жизнь человека проносится перед его глазами. Всё, что ему дорого, всплывает в памяти ускоренной фотоплёнкой, — произносит Алекс и садится на сырое крыльцо. Я спешу занять место рядом и опираюсь спиной на деревянную балку. — И пока я ехал сюда вчера, в голове проносилась вся жизнь: детство, Катя, ссоры с отцом, футбольные тренировки, ты... — продолжает и переводит взгляд на меня.
— Алекс...
— Но, увидев этот дом, я не встретился с концом жизни. Ступив на его порог, я первым делом увидел... себя, — удивляется, будто это последнее, чего он ожидал. — Не маленького мальчика, спотыкающегося об эти ступеньки, а его взрослую версию, которую никогда не мог представить раньше, — берёт в руки мою ладонь, словно доверяет самый важный секрет, и я киваю в знак поддержки. — Увидел, как днём он учит детей футболу, а вечером возвращается домой. К тебе, — улыбается вместе с ямочкой на левой щеке, и я не могу сдержать свою в ответ. Потому что мне нравится то, что он увидел. Потому что в глубине души тоже хочу увидеть всё это. — По выходным он мастерит в своём гараже новую полку, чтобы поставить книги с очередной ярмарки. Он не вздрагивает от каждого воспоминания о Кате, а рассказывает о ней с гордостью. Ведь у него была лучшая на свете сестра... И каждый день он старается становиться лучше, чтобы им могли гордиться те, кто его любят, и он сам, — наклоняется ко мне. — Я увидел его и понял... что хочу стать таким же, ангел, — кивает, и я замечаю уверенность в его тоне и лице. Верю его словам, потому что вижу решимость, которая пропала одним летним днём. Вижу Алекса, которого люблю. — Я сделал выбор. Я хочу идти дальше, — заканчивает он, проходясь большим пальцем по моей щеке. А я даже не поняла, когда начала плакать.
— Я рада, что ты выбрал именно это, — шмыгаю носом и улыбаюсь в ответ. — Но ещё больше я рада, что ты выбрал бороться за себя, Алекс, — киваю и кладу свою ладонь поверх его, задержавшейся на моей коже. — Ты этого стоишь, — киваю и сжимаю его пальцы.
— Спасибо, что поверила в меня, — отвечает он и нежно касается губами моего лба, отчего я, похоже, начинаю плакать ещё сильнее.
Мне кажется, мы сидим на этом крыльце целую вечность. Он рассказывает мне о своей жизни здесь, и я проживаю каждое воспоминание вместе с ним: тоже учусь кататься на велосипеде по неровному склону, ухаживать за растениями в саду и мастерить кормушки вместе с его мамой. Вижу первую падающую звезду и кормлю лебедя на заброшенном озере. Готовлю свои первые блины рано утром и учусь ориентироваться в лесу по мху.
Я вижу ребёнка, открывающего для себя целый мир. Парня, вспомнившего, что этот мир всё ещё ждёт его возвращения. И Мужчину, который обязательно в него вернётся.
И когда мартовский дождь начинает барабанить по местами дырявой крыше веранды, мы спешим забежать в дом и растопить старый камин остатками дров, нарубленных Алексом.
— Одного дня оказалось слишком мало, чтобы оживить это место, — усмехается он, когда мы располагаемся на полу прямо у огня. Дерево трещит, медленно согревая нас, и Алекс притягивает меня ближе, перекинув мои ноги через его. Кажется, я даже забываю осмотреться вокруг — насколько манит блеск в его глазах, когда он рассказывает об этом месте. — Но я почти сутки приводил его в порядок, чтобы можно было хотя бы переночевать. Поэтому не слышал ни звонков, ни сообщений. Я пытался разобраться со всем хламом здесь... и в своей жизни, — сознаётся Алекс и склоняет свой лоб к моему. — И его ещё очень... очень много. Но я разгребу его весь. Обещаю, — протягивает мне мизинец и заглядывает в глаза. — Только правда, ангел.
— Только правда, — обвиваю его мизинец своим и скрепляю наше обещание поцелуем.
Мне кажется, он снова выйдет коротким и беглым, как и всегда в последнее время, пока его ладонь на зарывается в мои волосы и не притягивает меня ближе. Мои руки тут же находят его шею и спину, блуждая по ним в поисках опоры. А наши губы больше не изучают друг друга. Они забирают то, что у них отняли.
Через минуту я нахожу себя стягивающей его толстовку. Через две пуговицы на моём джемпере расстёгиваются одна за другой, оставляя меня в одном лифе. И я не чувствую холод ещё непрогретой комнаты, не слышу дождь, барабанящий по стёклам, когда он покрывает поцелуями мои плечи, спускается к ключицам и верхней части груди. Когда притягивает мою талию так близко, что я почти теряю равновесие и на секунду отрываюсь, чтобы не упасть на пол.
Именно тогда мои глаза цепляются за полоску под грудной клеткой. Прикасаюсь пальцами к выпуклой поверхности и ёжусь, когда мозг придумывает тысячи вариантов её появления.
Лишь в одном он не сомневается — это дело рук его отца.
— Как давно? — пытаюсь детальнее рассмотреть шрам в комнате, освещённой лишь одиноким камином.
— Больше десяти лет, наверное... Это был первый раз, — не отрицает Алекс, и я сильнее сжимаю челюсть от осознания. — Не думаю, что он сделал это специально. Но в тот момент он определённо понял, какой властью обладает.
— Научи меня драться, — выпаливаю я, сжимая руки в кулаки. — Чтобы я могла...
— Ты уже сделала больше, чем я мог представить, — вдруг усмехается Алекс и приподнимает мой подбородок, чтобы отвлечь от раны. — Ты показала, что борьбу с ним можно выиграть. И теперь я тоже верю в это. Теперь ему до нас не добраться, — кивает и удерживает мой взгляд.
— Мы — это не наши раны, Алекс.
— Знаешь, день назад я осознал, что это не совсем так, — отвечает он, проводя пальцем по моему запястью со слабым следом от падения в озеро, а затем осматривается по сторонам. — Глядя на этот дом, я не могу отрицать протекающую крышу на крыльце, скрипучий пол в гостиной или разбитое окно на чердаке... Но я знаю, что для меня он намного... намного больше, чем только это. Так что и мы, наверное, больше наших ран. Они всегда останутся частью нас, но мы не обязаны быть только ими, — объясняет и снова целует меня. Словно этот перерыв был слишком долгой разлукой для наших губ, которые с каждой секундой двигаются всё увереннее.
Я не понимаю, как смогла так долго продержаться без этих ощущений. Словно кто-то заменил мои рецепторы, и каждое его прикосновение теперь ощущается в несколько раз сильнее, чем раньше. Дыхание учащается, как только мы начинаем дотрагиваться решительнее, хаотичнее, и этот звук заполняет всю комнату.
Мои ноги обвивают его торс, а затем я и вовсе оказываюсь сверху, когда его спина касается пола. Его руки спускаются от талии к бёдрам, и я думаю, что должна как можно скорее избавиться от джинс. Мои ладони блуждают по его крепкому телу, словно им нужна подробная карта, вплоть до миллиметра. Он прижимает меня ещё ближе, и тихий стон срывается с моих губ, почувствовав жар не только внизу своего живота.
И тогда я... отрываюсь.
Мы осматриваем друг друга, спускаясь глазами по оголённым частям тела, и я не боюсь лёгкой дрожи, покрывающей мою кожу. Узнаю, что это не страх, а волнение. Я так часто запрещала себе представлять этот момент, что сейчас, кажется, не позволяю ему случиться и в реальности.
— Я не хочу требовать от тебя больше, чем ты можешь дать, Алекс, — с трудом произношу, соревнуясь со сбившимся дыханием, и закладываю спадающие волосы за уши.
Алекс обхватывает одной рукой мою талию и приподнимает нас в вертикальное положение. Продолжает удерживать так, пока непонимание покрывает его лицо.
— С чего ты взяла, что я не хочу...
— Когда мы последний раз целовались? — спрашиваю, держась за его плечо. — Не урывками или формально, а... по-настоящему? Когда были ближе, чем через несколько слоёв одежды? Когда вообще оставались наедине... — свожу брови в попытке вспомнить. — Сегодня ты отвернулся, как только я...
— Я был в шаге от того, чтобы подойти к тебе, — перебивает меня и заставляет посмотреть на него. — В ту секунду я понял, что не помню тебя. Не помню, каково это, когда твои губы отвечают на мой поцелуй. Когда ты прикасаешься ко мне не потому, что тебе жаль, а потому, что тебе хочется дотронуться. Когда ты поддаёшься мне, потому что чувствуешь, что можешь позволить себе не брать контроль, — говорит, не выпуская меня из объятий. И дурацкая слеза снова выбирается наружу.
— Я хочу. Всё это, Алекс, — киваю ему в ответ. — Я хочу вспомнить нас, — беру его лицо в ладони и снова целую.
Видимо, в законах притяжения написано, что мои губы всегда будут тянуться к его. Иначе не объяснить, почему всё становится понятнее, когда мы снова находим друг друга.
В этот раз моя спина опускается на пол, а он оказывается сверху, подложив ладонь под мой затылок. Он углубляет поцелуи, и я поддаюсь. Пытаюсь притянуть его ближе, забраться под кожу, ощутить его везде.
— Ты же знаешь, что я не привёз тебя сюда, чтобы... — срывается с его губ, хватающих воздух.
— Знаю, — киваю, не прерывая поцелуев. — Но я... Я хочу этого, — шепчу прямо в губы. — Хочу тебя, — сознаюсь и радуюсь, что он не видит моих раскрасневшихся щёк. — А ты? — поднимаю на него смущённые глаза.
— Больше, чем ты думаешь, — отвечает он, не тратя ни секунды. Горячее дыхание оставляет след на шее, когда его место занимают губы, заставляющие меня изогнуться ему навстречу. — Я не хочу и дальше откладывать жизнь. Не хочу упускать ни одного момента с тобой, ангел, — подтверждает каждое слово поцелуем, в который я верю. — Хочу столько тебя, сколько ты позволишь взять, — бормочет в мою кожу, которая стала сплошным отпечатком его губ.
Я люблю тебя настолько, чтобы отдать себя целиком.
Но я не успеваю произнести этого вслух, когда наши тела берут всё в свои руки. Избавляются от ненужной одежды, дотрагиваются друг до друга интенсивнее, настойчивее. Когда наше желание смешивается в общий пожар, пронизывающий нас обоих. Пот начинает стекать с моего лба и его спины, поддаваясь частому и громкому дыханию.
И всё, что я хотела держать в голове, о чём говорили подруги, рассказывая, как это может быть... Всё это исчезло в секунду, когда мир схлопнулся до нас двоих.
Потому что внутри меня горело чувство, что это только наш момент. То, чего мы так долго ждали. То, что мы заслужили. И он может не быть идеальным или правильным.
Но он будет таким, каким мы захотим. И этого у нас никто не отнимет.