Глава 28. Лера
Холод может быть смертельным, теперь я в этом не сомневаюсь. Кости дрожат так сильно, что я уже не знаю, какими силами передвигаю ноги. Оголённая кожа покрылась толстым слоем мурашек, но мои щёки всё ещё горят, будто их обдали кипятком.
Это плохое решение. Нужно вернуться.
Но я не могу. Он меня убьёт.
Точно не сейчас. И не после того, как...
Ненавижу.
Вот его дом.
Зря. Зря.
О чём я вообще думала?
В окнах первого этажа горит свет, значит он внутри. Наверное.
Отряхиваю рукавом серой толстовки грязь с разбитых коленок, но только сильнее размазываю кровь по коже. Второй рукой смахиваю слёзы, смешавшиеся с насморком, и вытираю ладонь о спортивные шорты.
Сколько можно дрожать...
Делаю глубокий вдох и стучусь во входную дверь. Костяшки ударяются о дерево, и я сжимаю зубы от боли. Хотя, наверное, уже не должна бы её чувствовать.
Дверь резко распахивается с лёгким скрипом, и на пороге появляется зевающий Белов. Но его сонливость испаряется в секунду, как его взгляд пробегается по мне.
— Ты... Что ты...
Это глупо. Глупо. Глупо!
— Я не знала, куда ещё мне пойти... — выговариваю заплаканным голосом и хватаюсь за воздух.
Он меня выставит. Да и с чего вдруг ему этого не делать? Я ведь поступаю с ним именно так...
Но он не я. Он не отталкивает всё, что оказывается слишком близко к его сердцу, даже если это ранит. Именно поэтому я сейчас и здесь...
— Чёрт возьми, что с тобой случилось? — выпаливает Белов и буквально затягивает меня в слабо освещённую прихожую. Настойчиво рассматривает раны на коленях, поднимает мои руки, чтобы проверить толстовку, аккуратно наклоняет моё лицо. И когда его мозолистые ладони касаются моих мокрых щёк и застревают в спутанных волосах, я делаю то, что ещё ни разу не позволяла себе в его присутствии.
Я перешагиваю через свою стену и выхожу к нему без маски.
— Я не хотела, правда... Я просто... Он даже не скрывает, понимаешь? Он... — чувствую, как начинаю задыхаться, и только его руки удерживают меня от шокового обморока.
— Эй, — шепчет Дэн. — Всё хорошо. Я здесь, — кивает и заглядывает мне в глаза. Слёзы размывают его лицо, но я цепляюсь за голубой цвет, концентрирую на нём всё внимание и киваю в ответ. — Я здесь, — повторяет и прижимается своим лбом к моему. Будто хочет прочитать мои воспоминания, от которых собственные ногти впиваются в серую толстовку.
— Валерия, мы можем наконец обсудить прошедшую конференцию? — останавливает меня мама в нескольких шагах от выхода. И мои ноги подчиняются ей быстрее, чем я осознаю просьбу. Неужели они не хотят сбежать отсюда как можно скорее?
По приезду я всегда хожу на пробежку дважды в день, но даже это не помогает мне сбежать из этого «сумасшедшего дома», как сказал бы Белов.
— Что именно тебе не понравилось? — сглатываю злость и разворачиваюсь к ней. Перехожу к главной части, не дожидаясь, когда она сделает это самостоятельно. — Моё платье? Осанка? Ты ведь недостаточно высказалась об этом в присутствии моих друзей. Или, может...
— Твоё поведение, — перебивает мама и смиряет строгим взглядом. Моя спина натягивается без дополнительной помощи, и я не понимаю, как долго ещё продержится на мне проклятье этого дома. — Вся эта дерзость... Скажи, дело в нём? В том парне? — щурится она, и я прикусываю нижнюю губу изнутри, лишь бы не закричать от злости. Том парне. Родители Саши знакомы с каждым её другом, а моя мать не запомнила даже их имён. — Такие парни, как он... Это не твой уровень, пойми, — включает свой тон для нравоучений, и я впиваюсь ногтями в ладони, чтобы выстоять ещё хотя бы несколько секунд. — Это как... твои кислые гадости, что ты прячешь под подушкой. Да, иногда можно побаловаться... Но переборщишь — и на утро будешь сожалеть с удвоенной силой, — мотает головой, и я радуюсь, что она не замечает, как жар приливает к моему лицу. — Оно того не стоит.
— Он! Он, а не «оно». Это живой человек, мама! — срываюсь, не в силах сдерживать злость. — Нельзя всё приравнивать к вещам.
— Суть в том, что он тебе не подходит, — сухо отвечает она и выгибает брови. Будто это не совет, а прямое указание. Которое я должна исполнять. Повиноваться, как послушная дочь. — Тебе нужно думать об учёбе, о будущем. Или ты забыла, чему я тебя учила?
— Я и не... — пытаюсь отрицать, но лицо Белова тут же всплывает перед глазами. То, что я сказала ему на вечере встреч выпускников — всё ли из этого было правдой? Или они подчинили себе даже мои мысли? «Стена, которую ты построила. Это тюрьма» звучит в голове его голосом, который никто не приглашал. Но хуже лишь то, что этот голос может оказаться прав. — Откуда тебе знать? — поднимаю глаза на маму и сжимаю трясущуюся челюсть. — Что ты вообще знаешь обо мне? Кроме... параметров талии, которую нужно уменьшить? Кроме отметок, которые нужно улучшить? — бросаю в неё обвинения, которые мгновенно срываются с губ, будто только и ждали своего часа. — Выражаясь твоим языком, мама, я не больше, чем новогодняя игрушка. Ты же вспоминаешь обо мне только когда выдаётся повод, — выгибаю бровь и выдерживаю суровый взгляд.
— Да как ты...
— Что?! Говорю правду?! — не сдерживаю себя. Слова катятся лавиной, прожигают себе путь сквозь горло, и я выпускаю их все. — Кто-то в этом доме должен наконец это сделать! Мы же погрязли во вранье, ты не видишь?
— Валерия!
— Что, Валерия?! — кричу так громко, что закладывает уши. — Почему ты закрываешь глаза на то, что делает он? — указываю в сторону отцовского кабинета дрожащей рукой. — Неужели ты не устала постоянно притворяться?! Неужели не замечаешь, что всё это просто огромный кусок дерьм...
— ВАЛЕРИЯ! — долетает из-за дверей, и весь кислород, как по указке, испаряется из коридора.
Мы обе замираем под звук тяжёлых шагов, и я не могу сдвинуть с места собственное тело. До тех пор, пока его фигура не появляется в проёме и приказывает мне войти внутрь. В этот момент ноги повинуются ему беспрекословно, будто я для них и вовсе посторонний человек.
Когда дверь позади меня захлопывается, мне кажется, что кто-то запер меня в вольере с хищником. Он уверенным шагом возвращается к рабочему месту, а я так и остаюсь лёгкой добычей посреди кабинета.
Массивное кресло с кожаной обивкой слегка скрипит, когда отец садится за тёмный деревянный стол. Он позволяет тишине пробраться внутрь на несколько минут, и я начинаю рассматривать узоры на ковре, лишь бы выровнять дыхание, которое вот-вот выплеснет наружу весь внутренний пожар. Чувствую металлический привкус во рту, но так и не отпускаю губу.
Боль будет меня удерживать.
— Это неприемлемо, — произносит всего два слова, и это только сильнее сжимает моё сдавленное горло. Снова приказы, команды, условия. — Твоё поведение выходит за рамки, — монотонно продолжает, даже не отрываясь от бумаг. Они всегда были важнее. — Эта наглость... Ваша с братом общая черта. И смотри, к чему она его привела? — К свободе от вас. — Своим поведением на конференции и сегодня ты только в очередной раз доказала, что всё ещё просто ребёнок, — недовольно морщит лицо, будто это отвратительно.
Будто я отвратительна.
И это осознание проходится по мне холодным потом, скатывается по спине и ладоням. Покалывает пальцы и заставляет челюсть сжаться ещё сильнее. Потому что я в очередной раз вспомнила, от кого училась защищаться в первую очередь.
— Но я твой ребёнок! — шиплю сквозь зубы и делаю два шага вперёд, оказываясь возле стола. — Твой! — выкрикиваю ему в лицо и замечаю, как дёргается его скула. — Или ты забыл? — выгибаю бровь и бросаю взгляд на его скрещенные руки. Правая поверх левой.
Вот откуда мой детский мозг взял эту картину — он делал так всякий раз при разговоре со мной. Отстранялся, даже не приблизившись. Будто меня никогда и не существовало.
Но я похожа на тебя больше, чем ты думаешь, папа...
В эту секунду экран его телефона загорается прямо на столе, и мне не нужно подсказок, чтобы догадаться, кто звонит с другого конца.
— Если хочешь упрекать меня в наглости, не переводи стрелки на Колю, — искоса смотрю на его телефон, так и продолжающий вибрировать, а затем возвращаю взгляд к нему. — Этому я научилась у тебя, — бросаю прямо в лицо и резко разворачиваюсь, направляясь к двери. Пока страх не добрался до меня. В пять шагов оказываюсь в коридоре и готовлюсь захлопнуть дверь, когда понимаю, что он даже не собирается последовать за мной.
Вместо этого он... поднял трубку.
Чёрт возьми, он даже не считает нужным скрывать это. И мама... Она не может не замечать. Но позволяет ему...
«Да, я скоро буду, малышка» слышится за спиной тихим, почти довольным голосом.
Малышка?! Грёбаная малышка.
Рука до боли сжимает дверную ручку, и я раскрываю её на максимум, чтобы хлопнуть изо всех сил. Стук заставляет пошатнуться картину на стене, и я сворачиваю в прихожую, подальше от этого безумия.
Пытаюсь дышать, но воздух так и не вернулся в лёгкие, оставшись в его кабинете. Судорожно смотрю по сторонам, хочу найти дорогу к своей комнате, но стены будто назло начинают кружить перед глазами.
Мне нужно в ванную. Нужно найти своё лез...
Взгляд останавливается на тумбочке, пока мозг продолжает прокручивать его слова. «Я скоро буду».
Ключи от машины сверкают под лампой, и я не думаю, когда хватаю их и в секунду исчезаю за входной дверью. Руки начинают дрожать, сжимая холодный метал, и я сбегаю по лестнице, так и не дождавшись лифта.
Малышка...
Из горла вырывается какой-то вибрирующий рык и отлетает от стены. Ненавижу.
Спускаюсь в гараж и нахожу его парковочное место. Разблокировав машину, забираюсь на водительское сидение. Это не должно быть так сложно. Коля несколько раз давал мне порулить за городом, пока никто не видел, так что...
Машина издаёт тихий звук, но мне кажется, что он вот-вот узнает его прямо из квартиры. Глаза мельтешат с одной педали на другую: какая из них газ? Ладно, поймём опытным путём.
Легко нажимаю на правую, и машина начинает движение. Ура! Медленно выкручиваю руль вправо, хотя все органы спешат убраться подальше, и чуть не врезаюсь в колонну, но вовремя реагирую. Главное — выехать наружу.
— Коля, ты не мог дать мне больше уроков?! — ругаюсь под нос, когда перед глазами появляется подъём. Жму сильнее на педаль газа, и машина резко дёргается вперёд, вжимая меня в сидение.
Дышу через раз, но кое-как выбираюсь на тёмную улицу, освещённую фонарями. К счастью, машин на дороге не оказывается, и я на несколько секунд останавливаюсь прямо по центру. Что дальше?
Может, зря я так...
Но в голове всплывет голос отца, загорающийся экран его телефона и эта «малышка» ... Резко поворачиваю налево и давлю на газ. Да пошёл ты, грёбаный изменщик. Посмотрим, что ты теперь скажешь!
Веду машину вперёд, не разбираясь в дороге. Хотя бы не забываю останавливаться на красный, который уже начинает размываться. Дурацкие слёзы, вас тут не ждали! Шмыгаю носом и заворачиваю к парку. Путь размыт и даже не освещён, так что веду по памяти. Капли стекают с носа прямо на руль, и я не понимаю, когда успела впиться в него до боли.
Ему можно абсолютно всё, а мне... Я не могу просто существовать — даже это делаю неправильно! Меня всегда недостаточно. Всегда много. Я слишком громкая. Тихая. Умная. Наглая. Выбираю не то и не тех...
Если бы бабушка была жива, этого не случилось бы... Она бы знала, что делать!
Но она тоже оставила меня с ними...
Сильнее давлю на газ и в какой-то момент уже не вижу, куда направляю машину. В груди что-то дрожит, пытается выбраться наружу, и я поддаюсь этой дрожи, случайно поворачивая руль. Колесо въезжает в яму, и я не успеваю...
Тормоз.
Визг шин.
И глухой удар.
Меня резко бросает вперёд, а ремень больно вжимается в грудь даже через толстовку. Сижу, вцепившись в руль мёртвой хваткой, и не сразу понимаю, почему не могу вдохнуть. Перед глазами дрожат размытые пятна света, а в ушах звенит.
Но вокруг тишина.
Дрожащей рукой поворачиваю ключ, но двигатель не заводится. Чёрт возьми.
Дёргаю ручку двери и буквально вываливаюсь наружу, забыв про высоту. Подошва соскальзывает на влажной земле, и я с глухим вскриком падаю коленями прямо в холодную грязную лужу. Прекрасно. Острая боль простреливает ноги, ладони тут же пачкаются в мокрой земле, а кожа на содранных коленях начинает неприятно жечь.
Несколько секунд стою на четвереньках, пытаясь отдышаться, и почти готова остаться в этой луже грязи. Даже здесь её не так много, как в нашей семье.
Поднимаюсь только со второй попытки и, пошатываясь, обхожу машину. Правый угол смят, фара треснула, капот слегка перекошен... Зато дерево перед машиной выглядит абсолютно невредимым.
«Мне конец» пролетает в голове почти с болезненной скоростью. Все ругательства и упрёки отца смешиваются в густой ком, который начинает перекатываться в мыслях, утаскивая за собой остальные.
Я не могу вернуться домой. Не сейчас...
Оглядываюсь по сторонам и только тогда понимаю, как холодно на улице в начале марта. Пар изо рта загораживает видимость, и я решаюсь заблокировать машину и выйти к дороге. Доковыляв до перекрёстка, мои глаза сразу же устремляются вперёд, к дому на углу.
Это плохая идея. Плохая. Но...
Каким-то образом он всегда знает, что делать, когда мне плохо.
— Дениска, кто там? — прерывает мой рассказ голос из кухни, и я замираю, когда женщина возраста моей мамы выглядывает в коридор. Тёмные волосы со светлыми прядями разлохмачены не меньше, чем у меня, а голубые глаза не уступают по яркости её сыну. — Здравствуйте, — медленно подходит к нам и переводит взгляд с Белова на меня.
Только сейчас замечаю, что он отпустил моё лицо, но спустил ладонь прямо к руке, переплетя наши пальцы. И я... Я не выдёргиваю их, даже не хочу его ударить. Хочу постоять так хотя бы ещё немного. И не признаваться самой себе, что мне самую малость, но хочется улыбнуться.
— Это Лера, — представляет меня Белов, выводя наконец на свет. Я тут же вытираю рукавом толстовки слёзы, стекающие по щекам, и протягиваю свободную руку его матери.
— Светлана, — отвечает она, и белоснежная улыбка озаряет её лицо. — Очень приятно, — быстро пожимает мою руку, но взгляд уже скользит ниже. — Может, пройдём на кухню? — предлагает она без лишних вопросов, как и сын, а я перевожу взгляд на Белова.
Может, мне лучше уйти?
— Да, идём, — соглашается он и тянет меня вперёд.
Перетаскиваю ноги и параллельно рассматриваю дом. В прошлый раз я совсем не обращала внимания на обстановку, но теперь, сбежав из своей квартиры, я замечаю, как они отличаются. Пока в нашей гостиной стоит итальянская мебель, с которой нужно сдувать пылинки, и португальская посуда, разбить которую приравнивается к прилюдной казни, меня сажают на скрипящую табуретку и ставят самую простую кружку с чаем.
Здесь не нужно никому и ничего доказывать.
— Аптечка, — командует Светлана и протягивает руку. Белов в секунду открывает дверцу шкафчика и достаёт контейнер. — Хлоргексидин, ватный диск, стерильная салфетка и пластырь, — перечисляет женщина и закатывает рукава коричневого кардигана. Начинает убирать волосы в пучок, когда Дэн останавливает её и опускается со всеми вещами передо мной.
— Я сам, — кивает матери и протягивает ей ватный диск.
— Ну, как я учила, — быстро соглашается она, увлажняет вату и передаёт обратно.
— Вы врач? — вырывается мой интерес.
— Стоматолог, — поправляет женщина, опираясь на столешницу. — Но сегодня подумала, как было бы славно переквалифицироваться в патологоанатома. У них хотя бы тихие пациенты, — слабо усмехается она и прикрывает ладонью зевающий рот. Вот в кого у него такой юмор...
— Иди ложись. Я сам здесь закончу, — кивает ей Белов.
Она сомневается несколько секунд, но усталость, по всей видимости, берёт верх.
— Ладно, Дениска, — соглашается и разворачивается к выходу. — Только опустись пониже, чтобы не проворонить ни одной царапины, — добавляет в конце.
— Обязательно, — бросает Белов в след её отдаляющемуся силуэту. — Лера обожает, когда перед ней становятся на колени, — ухмыляется и прикладывает влажный диск к моей коленке.
— Эй! — шиплю на него, но в ответ получаю только подмигивание и такой же диск на второй коленке. Упираюсь ладонью в его плечо и закрываю влажные глаза.
— Терпи, — тихо произносит он.
— Долго ещё? — еле спрашиваю, когда он принимается обрабатывать раны антисептиком.
— Мне казалось, ты любишь подольше, — усмехается Белов, и я тут же хочу залепить ему подзатыльник. Но вместо этого, почему-то, начинаю улыбаться вместе с ним.
Он заставляет меня смеяться, даже когда внутри всё плачет. Так умела только она...
— Готово, — самодовольно произносит Дэн, заклеивая последний пластырь, и встаёт, чтобы убрать аптечку.
— Спасибо, — бормочу в ответ и оттягиваю рукава толстовки. Поднимаю на него заплаканные глаза и обнаруживаю, как сжимается его челюсть, когда он осматривает только что обработанные колени.
— Ты же не вернёшься туда? — с трудом спрашивает он, просверлив взглядом мою кожу.
— Мне придётся, — опускаю ладони на заклеенные раны.
— Ты не можешь...
— Это мой дом, — перебиваю его и отвожу взгляд. — Не всем так повезло, — тихо добавляю, оглядываясь по сторонам. Надеюсь, Саша с Колей придумают, как сохранить эту часть города. Нельзя, чтобы все дома стали такими, как мой...
— Эй, — подходит Белов и протягивает мне ладонь, помогая встать. — На эту ночь это и твой дом, ладно? — настойчиво не отводит взгляд, и на минуту я добровольно теряюсь в его глазах. Рассматриваю его так, будто вижу впервые.
А может, так и есть? Ведь без их голосов в голове мне всё сложнее ответить на вопрос: «Что такого ужасного в том, чтобы быть с ним?»
— Ладно, — киваю и следую за ним, так и не выпуская руки. Я просто... просто посмотрю, куда это могло привести. Самую малость.
Дэн заводит меня в гостиную и за несколько минут организовывает спальное место. А я совсем не замечаю, как летит время, потому что утопаю в кадрах из прошлого. Воспоминаниях о нас двоих в этих стенах, которые умудрились добраться до меня из самых потаённых углов.
И сейчас, когда он рядом, мне больше не кажется, что это был сон. Это кажется единственным настоящим, что случалось со мной за последнее время.
Мы кажемся настоящими. Но мне не хватает сил, чтобы в это поверить.
— Ты... тебе что-нибудь нужно? — запинается Белов и почёсывает затылок.
— Эм... нет, — откашливаюсь и забираюсь на разложенный диван. — Спасибо, — повторяю и подтягиваю к себе ноги, обвивая их руками.
— Ну, тогда... — разворачивается к двери, и в эту секунду я чувствую, как просьба подступает к горлу. Хочу проглотить её по привычке и почти поддаюсь, когда бросаю взгляд на его спину. Которую видела, когда он ушёл из школьного коридора, потому что я его оттолкнула.
Я всегда его отталкиваю, а он продолжает тянуться. Но если он решит однажды не вернуться, мне больше не во что будет упереться, чтобы не оттолкнуть и себя.
— Денис, подожди, — слетает с языка, и я сильнее сжимаю колени. — Ты можешь... — запинаюсь и не сразу решаюсь поднять глаза. — Можешь остаться? — проталкиваю слова сквозь сухое горло и решаюсь посмотреть на него.
Он уйдёт. Все они так делают.
Уже готовлюсь принять насмешку, когда вижу, как он без лишних слов занимает место рядом со мной. Но, что ещё страннее, на его лице сияет яркая улыбка, перебивающая свет торшера в углу комнаты.
— Ты что, нанюхался антисептика? — хмурю брови и отворачиваю лицо.
— Нет, — усмехается он и берёт пальцами мой подбородок, возвращая к себе внимание. — Ты назвала меня по имени, — спокойно произносит, но уголки его губ возвращаются вверх, а пальцы задерживаются на моём лице.
— Я сто раз называла тебя по имени, — упираюсь и убираю его ладонь.
— Белов, идиот, Дэн, — перечисляет он. — Оказывается, всё это время ты его знала! — усмехается и заставляет меня сделать то же самое.
Я знаю, что впервые обратилась к нему по имени. Потому что сегодня мы не носим маски.
— Когда это началось? — вдруг спрашивает он, проводя пальцам по заживающей ране на моём бедре. И на секунду мне снова хочется съязвить, защититься... Но он не тот, от кого мне нужна защита.
— Когда я увидела первое сообщение в его телефоне, — сознаюсь и опускаю лицо. — Он будто специально оставил его рядом. И я... не знаю.
— Разозлилась? — уточняет он.
— Нет, обрадовалась, — бормочу и оттягиваю рукава толстовки.
Дурацкая идея.
— Лера, — настойчивым голосом произносит Белов.
— Что, Дениска? — свожу брови и хочу свернуться в кокон. — Никто не учил меня, как говорить о чувствах, ясно?! — хочу повысить тон, но боюсь разбудить его мать.
— Ясно, — абсолютно спокойно произносит Дэн, и это сбивает с толку. Я привыкла, что со мной вечно спорят, затыкают. А понимают лишь две подруги, которые не знают о всём этом дерьме, так что...
— Прости, — выдыхаю и поворачиваюсь к нему. Его глаза зафиксировались на мне, и я позволяю себе поддаться им. — Просто у меня совсем не такие родители, как твоя мама...
— Зато у тебя, похоже, была отличная бабушка, — слабо улыбается Денис. — И она бы наверняка одобрила принцип моей мамы.
— Какой?
— Говорить правду. Это проще, чем кажется, — кивает он и тянется к моей ладони. Сжимает её в своей, и я удивляюсь, как этот крохотный жест успокаивает моё сердцебиение.
— Ладно, — сдаюсь ему и закрываю глаза, чтобы было проще. — Когда случается что-то такое, даже в осознанном возрасте, ты всё ещё можешь не до конца понимать масштаб. Но ты знаешь, что это будет преследовать тебя ещё очень долго. Будить по ночам вопросом: как он мог поступить так с нами? Зачем сделал это? Чего ему не хватало? Но страшнее то, что это заставляет тебя усомниться в других. Допустить мысль, что все мужчины такие... — изливаю весь поток, не прерываясь на дыхание. — И повезёт, если рядом окажется кто-то, кто скажет «не переставай верить в людей». Даже если той, кто тебя это научил, давно уже нет, и тебе приходится повторять это самой, — шмыгаю носом и сжимаю челюсть.
Дэн молчит целую минуту, и мне хочется забрать обратно все слова, лишь бы не чувствовать себя настолько оголённой. Уязвимой. Не думать, что он может использовать это против меня, чтобы ранить.
— Мы уже можем перейти к части, где я называю твоего отца куском дерьма и даю ему по роже? — вдруг произносит он, и внезапный смешок вылетает из моего рта.
— Не отнимай у меня мою же мечту, — толкаю его в бок и не сопротивляюсь, когда он притягивает меня к себе. Лохматая голова сама ложится на его крепкое плечо, и я осознаю, что его прикосновения всё ещё ощущаются так, словно это моё личное топливо, без которого мне всё сложнее существовать.
— Расскажи мне ещё о ней, твоей бабушке, — просит Дэн, переплетая наши пальцы, и я позволяю сердцу выйти ненадолго из своей клетки. Позволяю себе представить, что могу просто сидеть рядом с ним и говорить о том, что мне важно, и не бояться быть неправильной. Позволяю этой мечте стать реальной хотя бы на короткий вечер.
Ведь завтра мне снова напомнят о том, где именно моё место.