Глава 25. Саша
На днях мы с Мишей несколько часов обсуждали Оборотное зелье : он пытался доказать, что с помощью такого магического состава мог бы каждый месяц превращаться в одного из учителей и ставить себе лучшие отметки. Я же старалась объяснить, что зелье меняет лишь внешний облик. Цвет волос, особенности кожи, даже голос... Но не личность человека. Ему пришлось бы изучить привычки, характер и манеру общения каждого, кем собирался стать.
Потому что именно это и выдаёт человека. Тот, кто знаком с ним слишком хорошо, легко узнает подмену. Это выдаст даже самая незначительная мелочь.
Оттого ещё удивительнее сейчас смотреть на женщину, которую я узнала ещё до того, как Алекс успел к ней обернуться. Я слышала о ней всего пару слов, упомянутых ненарочно, но поняла, что это она, как только столкнулась взглядом.
Дело не в том, что её пшенично-медовые волосы, спадающие до груди, в точности повторяют выгоревшие под летним солнцем пряди Алекса. Не в ямочках на щеках, одну из которых он забрал себе. И даже не в удивительно голубых глазах, цвет которых когда-то повторяли и его.
Промелькнуло что-то знакомое в том, как именно она рассматривает Алекса. Хаотично проходится по чертам лица, не в силах ухватиться за масштаб целиком.
Я видела, как он смотрел на Катю. И не так давно на меня.
Это взгляд человека, не сумевшего спасти свой смысл жизни.
— Саня, это ты? — повторяет она и делает шаг вперёд. Крепко вцепившись в пояс на строгом сером платье, чтобы, вероятно, не согнуться пополам, женщина старается успокоить трясущуюся руку, и я не сразу замечаю, как моя собственная оказывается в ладони Алекса. Промахнувшись несколько раз, он всё же находит мои пальцы и сжимает их так сильно, словно ухватился за единственное, что ещё кажется ему реальным.
Неужели это и правда она?
Мои мысли, похоже, считывают его, судя по застывшему удивлению на лице. Начинаю сомневаться, не окаменело ли его тело, когда не замечаю ни единой попытки хотя бы моргнуть. Пытаюсь сжать его руку в ответ, и Алекс делает слабый шаг вперёд. Но не подходит к ней, а лишь частично загораживает меня.
Она ведь не была такой же, как его отец?
Перевожу быстрый взгляд на женщину: «Ольга Мартынюк» напечатано на пластиковом бейдже, свисающем с её шеи; пятка начинает ёрзать в чёрных туфлях на каблуке, делающих её почти одного роста с Алексом; а красная помада уже искусана за эти две безмолвные минуты.
Похожа ли она на ту, кто мог его ранить?
Но ведь она ушла.
На ту, кто поступал с ним так же, как отец?
Но ведь она ушла.
На ту, кто не любил его?
Но ведь она ушла.
— Саня, я... Что ты здесь делаешь? — оглядывается она и дальше пробегается по нему глазами. Словно те никак не могут собрать картину целиком. Налюбоваться.
Я почти не чувствую онемевшей руки, но не боюсь, что он может раздавить её целиком. Мне страшно за количество слов, вопросов... обид, застрявших в его горле. Мешающих ему впустить хотя бы немного кислорода в лёгкие, чтобы ответить на её вопрос.
Ему нужна помощь.
— Мы здесь выступаем со школьным проектом, — прорезается мой голос из-за спины Алекса. — Здравствуйте, — делаю шаг ей навстречу, выбираясь из тени. — Я... М-меня зовут Саша, — поперхнувшись, оглядываюсь назад. — Мы с Алексом...
Что мне сказать? Рассказать ей про собственного сына? Что я думала, будто она призрак, которого уже не существует?
— Я вижу, кем вы приходитесь... моему сыну, — тихо прерывает Ольга, не сводя глаз с наших с ним сцепленных рук, и останавливается на последнем слове.
Как давно она не произносила его вслух?
И как только оно долетает до Алекса, его лицо наконец оживает. Но вовсе не от радости.
— Не нужно, — едва мотает головой, и я замечаю, с каким трудом он разжимает челюсть. Но уверена, что его сердцу сейчас намного больнее. — Не пытайся сделать вид, будто знаешь хоть что-то обо мне, — выговаривает сдавленным голосом.
— Но я...
— Тебя нет, — отрезает и делает шаг назад, так и не выпуская моей руки. — По крайней мере, для меня.
— Не говори так, — умоляет женщина и прикусывает дрожащую губу. Делает прерывистый вдох, и на секунду мне хочется подойти к ней и успокоить.
Но сейчас я нужна ему.
— А как я должен говорить? — Алекс повышает голос и тут же осекается, резко переходя на сухой шёпот. — Почему я вообще должен говорить с той, кому все эти годы было плевать на меня?
Вопрос, похоже, ставит её в тупик, и я чувствую себя зажатой между двух... не штормов. Ураганов.
Это неправильно. Вы же семья.
— Я могу всё... — запинается она и переводит взгляд обратно на стенд. Даёт знак какой-то женщине, раскладывающей визитные карточки, и возвращается к нам. — Давай поговорим, — произносит настойчивее и не сводит глаз с Алекса.
«Согласись» хочу умолять его, но оставляю рот закрытым. У меня сотни вопросов, которые я бы задала. Десяток ругательств и всего одна просьба. Я бы сказала это всё, но...
— О чём? — почти безразлично спрашивает он, но слегка дрогнувший голос выдаёт обратное.
Сейчас ему снова пять, только в этот раз мама не сбежала в его день рождения.
— Я могу всё объяснить.
Это не моё прошлое. И я не в праве решать за него, как с ним поступить: убежать и спастись или остаться и, возможно, ранить себя ещё сильнее.
Этот выбор принадлежит только ему.
— И ты думаешь, я смогу этому поверить? — Его челюсть, кажется, вот-вот сотрёт в порошок все зубы, так сильно они скрипят.
— Я думаю, что учила тебя слушать своё сердце, — оправдывается она и сжимает одной ладонью другую. Будто ей физически больно дотрагиваться до собственной памяти.
— И заботиться о тех, кого полюбили, — тут же добавляет Алекс, бросая слова словно острые кинжалы. Разгребая одно детское воспоминание за другим. — Только вот в чём парадокс, мама: дети не верят родителям, которые не следуют собственным правилам, — говорит он, и что-то внутри меня застывает, словно дотронулось до давно заледенелой стены.
Потому что всё, что я вижу, это темнота, ползущая по его лицу. Как она скатывается с некогда русых волос, забирая с собой каждый светлый волос. Перетекает к глазам, превращая каждый оттенок серого во мрак...
Это не он. Не мой Алекс.
И когда один уголок его губ едва заметно приподнимается в тени, я слишком быстро узнаю человека, нарисовавшего эти черты на его лице. Будто с каждым годом он всё сильнее проходился кистью, делал мазки шире, насыщеннее... Чтобы в один момент отойти в сторону и самодовольно выдохнуть, осознав, что создал полную копию себя.
Его отец.
Кажется, это мимолётное изменение бросается в глаза не только мне.
— Дай мне хотя бы десять минут. — Тяжесть в её голосе выдаёт боль, с которой она произносит каждое слово. — Просто выслушай меня, — делает шаг в нашу сторону. — Пожалуйста, — шепчет и упирается голубыми глазами в его.
И мне не нужно заглядывать в них, чтобы знать, какой ураган разразился в них прямо сейчас.
Часть его, и вероятно, большая, хочет уйти и никогда не оглядываться. Это выдаёт сжатый голос, сдерживающий каждое слово, и холодный пот, выступивший на его ладонях. И ещё часть ненавидит это всё так сильно, что моя рука начинает синеть, онемев в его хватке.
Но я надеюсь, что осталась хотя бы крохотная часть, которая готова выслушать её. Сделать то, на что никогда не пошёл бы его отец, предпочитающий судить о людях всего по одному поступку.
Молю, не превращайся в него.
— Четыре, — медленно произносит Алекс, глядя на мать. — За каждый год, — добавляет с уколом в голосе, и я сжимаю его ладонь в ответ.
Тебе не обязательно справляться с этим в одиночку.
Ольга кивает после его слов и тут же ведёт нас к служебному выходу. Возле колонн расположено несколько фиолетовых диванов в тон выставке, и она предлагает присесть на один из них. Каким-то образом я оказываюсь между ними двумя, словно без дополнительной подушки безопасности этот разговор обречён на неминуемую аварию, и замечаю, как синхронно они втягивают воздух.
— Я не уверена, как много ты знаешь о своём отце, даже спустя столько лет. Вероятно, он всё ещё считает, что люди определяются только своей лицевой стороной... — начинает она, то и дело заглядывая в непробиваемое лицо Алекса. Словно пытается рассмотреть детали снежинок, вихрь из которых в эту минуту кружит за окнами, но слишком быстро тает прямо в ладони. — Но когда-то давно я верила, что смогу его переубедить. В конце концов, любовь способна на многое. Но порой её одной оказывается недостаточно, чтобы залечить чужие раны...
— Так ты оставила нас из-за большой любви? — вдруг перебивает Алекс, и я чувствую, как его пальцы напрягаются после этих слов. Хватаются за воздух, которого ему так не хватает.
— Родитель должен... обязан оберегать своего ребёнка от того, что может ему навредить. Даже если оберегать нужно от самого себя.
— О, так значит, уйдя из семьи, ты меня оберегала?
— Я не была хорошей матерью, — мотает головой Ольга, едва сдерживая показавшуюся слезу.
— В этом вы с ним похожи, — перебивает, не поведя бровью, и меня вдруг бросает в дрожь от его холода.
— Саня...
— Три минуты.
Если бы прямо сейчас палач отрубил мою голову, я бы, вероятно, испытывала меньшую боль, чем от этого диалога.
— Послушай... — выдыхает Ольга. — Больше всего я бы хотела вернуться в тот день и всё исправить. Поступить... правильно. Но мне было всего двадцать два, и в тот момент действительно казалось, что сбежать — лучший выход... По крайней мере, других я тогда не видела, — признаётся она и продолжает сжимать пояс серого платья. Опускает глаза вниз и делает глубокий вдох, словно только так может погрузиться в самую глубину своих воспоминаний. — Ты можешь не верить, но твой отец не всегда шёл по головам ради своих целей. Когда мы познакомились на вступительных экзаменах в университете, он показался мне таким же... как я. Мечтающим изменить мир к лучшему, сделать что-то важное для других. Я думала, что мы с ним похожи, — произносит она почти не дыша. И в этом голосе, почти сливающимся с шумом вокруг, едва заметно пробивается надежда той девушки из прошлого, которая верила в человека, которого любила всей душой. Это чувство я знаю слишком хорошо. — Мы вместе начали разрабатывать экологичные строительные проекты, о которых тогда говорили очень мало. Проводили ночи напролёт в библиотеке... Но через год после нашего знакомства его мать заболела раком. Ему приходилось ухаживать за ней каждую свободную минуту, и это его... злило. Он не говорил открыто, но все проекты отошли на второй план. День за днём он всё больше закрывался, думая лишь о том, где бы раздобыть денег на лечение. К сожалению, спустя несколько месяцев, этот вопрос перестал его мучить, — продолжает она, и я замечаю, как мои брови сдавили переносицу, удивляясь всё новым фактам. — На третьем курсе я получила место в университете за границей, чтобы изучать устойчивую архитектуру, как всегда и хотела. Но в последний день узнала, что беременна, — вспоминает и тут же протягивает руку, которая так и повисает в воздухе. — Пожалуйста, не думай, что я жалела, нет. Но я испугалась. И тогда твой отец пообещал, что сделает всё, чтобы мы ни в чём не нуждались. Он начал работать параллельно с учёбой и всё свободное время проводил в офисе, не карабкаясь, а взбегая по карьерной лестнице. Я пыталась закончить университет, помогала ему с рабочими проектами, предлагала внедрить экологичные технологии, с которыми мы хотели работать... — с лёгким воодушевлением произносит Ольга. — Но его энтузиазм быстро погас, а фокус сменился на то, что выгодно компании, а не людям. Он буквально запирал меня дома вплоть до самых родов, боясь, что нас каким-то образом настигнет участь его матери. И я надеялась, что с появлением тебя он поймёт: если бежать от всего подряд, может оказаться, что ты просто кружишь в одних и тех же страхах, — выдыхает она и опирается рукой на тканевый диван. Тонкие пальцы впиваются в поверхность, и я невольно замираю, желая и одновременно боясь услышать продолжение. — На какое-то время мне показалось, что у нас получилось: он снова стал появляться дома, проводил с тобой все выходные и даже выслушал моё предложение завершить учёбу. Но затем его повысили, и всё стало... ещё хуже, чем было. И я...
— Сбежала, — сухо заключает Алекс, но я замечаю, как дёргается его скула.
— Моя тётя жила за границей, и... помогла уехать к ней так, чтобы он не нашёл следов. Я смогла заново податься на стипендию и закончить там учёбу, — признается Ольга, закусывая дрожащие губы. — Саня, я не хотела бросать и тебя, но... У него были все документы, деньги, а у меня... Я ютилась у тёти, едва сводя концы с концами. Днём ходила на занятия, а ночью подрабатывала, где могла, параллельно изучая язык... Разве такая жизнь подходит для ребёнка?
— Не знаю, — еле выговаривает Алекс, сжимая челюсть. — Меня не спрашивали.
— Я не горжусь своим поступком, — продолжает она, не отводя глаз от сына. — Свобода далась мне слишком дорого, и прошлого уже не изменить, но... Саня, взгляни на себя, — вдруг улыбается она, и слеза всё же скатывается в ямочку на правой щеке. — Ты стал лучшей версией нас обоих, — моргает сквозь мокрые глаза. — И даже если ты ещё злишься на меня...
Она не успевает договорить, когда её телефон загорается от входящего звонка. И я замечаю фото на экране лишь после того, как холодный воздух обдаёт мою внезапно свободную руку.
Женщина сидит посреди парка, улыбаясь прямо в камеру. Но моё внимание привлекает не она, а две девочки, обвивающие руками её шею. Дети с длинными светлыми волосами и голубыми глазами, как у женщины на фото.
Её дети.
— Нельзя злиться на того, кого не существует, — вдруг доносится сверху, и я понимаю, что Алекс поднялся с места. — Время вышло, — добавляет и почти делает шаг назад.
— Саня...
— Стой, — срывается с моих губ, когда я пытаюсь ухватиться пальцами за край его рубашки. — Не поступай так, как поступил бы он, — мотаю головой, поддавшись собственной дрожи.
Не сбегай от всех. Не сбегай от меня.
— Я поступаю, как она, — холодно отрезает он и разворачивается так резко, что моя рука с хлопком падает на колени.
В пять широких шагов он смешивается с толпой, и я моя грудь стягивается в тугой ком. Зажимаю рукой рот, чтобы не выпустить истерику наружу, но замечаю, как пальцы дрожат прямо на губах. Люди продолжаю мельтешить от стенда к стенду и расплываются пятнами в моих глазах, так что приходится отпустить ладонь и сделать несколько глубоких вдохов.
Почему жизнь так и хочет отнять у него счастье? Почему он позволяет? Почему он становится похожим на отца, если делает всё, чтобы стать его противоположностью?
— Почему вы не вернулись за ним? — поворачиваюсь к Ольге и сжимаю злость в кулаке. — Почему ни разу не написали? Не поинтересовались, как он... Неужели за пятнадцать лет вы ни разу не подумали о нём?! — заканчиваю, почти глотая плотный воздух.
— Саша, — медленно произносит она и сводит тонкие брови. — Да, когда-то я оказалась в тупике, из которого не видела выхода. И не было ни дня, чтобы я не спросила себя, правильно ли поступила, когда выбрала...
— Вы выбрали спасти себя, — перебиваю, почти бросая в неё обвинение. — Но... кто тогда спасёт его?
— У него есть ты, — почти мгновенно отвечает Ольга, и уголки её губ приподнимаются в слабой улыбке.
— У его отца были вы, но это не помогло, — разочарованно мотаю головой.
Она не смогла спасти того, кого любила. С чего вдруг получится у меня?
— Он не такой, как его отец, Саша, — произносит она, почти дотрагиваясь до моей ладони. Останавливается всего в миллиметре и поднимает на меня голубые глаза, полные сожаления. — Ты в праве не верить, что я знаю своего сына. Я понимаю, — кивает и поглядывает в сторону толпы, где только что растворился Алекс. — Даже если иногда их схожесть может пугать, у Сани есть одно очень важное отличие...
— Какое? — спрашиваю быстрее, чем она успевает договорить. Словно это успокоит страх, выбравшийся из крепкого сна.
— Его сердце, — тут же заключает она, возвращаясь взглядом ко мне. — Несмотря на раны, оно не очерствело. Не превратилось в щит. И, как я могу догадаться, именно ты помогаешь ему не окаменеть целиком.
— Я не уверена, что этого достаточно...
— Ты делаешь больше, чем когда-то смогла я, — с горькой улыбкой произносит Ольга. Как часто она жалела о своём поступке? Мечтала вернуться в прошлое и остановить себя? — Может, в тебе больше силы или зрелости... Или же я любила недостаточно, — тяжело выдыхает, словно никак не может скинуть груз с души. — Но затем один человек произнёс фразу, которая в его культуре помогает понять всю суть безусловной любви. «Больше всего нужно любить тогда, когда человек заслуживает этого меньше всего, потому что именно тогда он нуждается в этом больше всего». Я не смогла пройти этот путь с его отцом, потому что он не подпускал меня к своим ранам. Но вы... — замирает и выпускает улыбку вместе с крупной слезой. — Я могу лишь догадываться, но... всё это время он держал твою руку в своей потому, что это его компас. И он верит, что в ты подскажешь дорогу, когда он потеряется. Как сейчас.
— Откуда вы знаете? — вырывается у меня.
Ольга снова бросает беглый взгляд в толпу, словно всё ещё пытается выловить силуэт сына. Не может смириться, что снова упустила его.
Только теперь он стал тем, кто принял решение уйти.
— Кажется, я всё же успела научить его чему-то ещё. Кроме того, чтобы сбегать...
— Он сбежал не от вас, а от себя, — мотаю головой и смотрю в ту же сторону. — От того, кем становится, и от того, кем не смог стать...
И я уже не знаю, удастся ли мне удержать его, если он убежит слишком далеко.
Магический состав из вселенной «Гарри Поттера», позволяющий человеку временно принять облик другого существа
«Älska mig mest när jag förtjänar det minst, för då behöver jag det mest» (швед. — «Люби меня больше всего тогда, когда я меньше всего этого заслуживаю, потому что именно тогда я нуждаюсь в этом больше всего»).