Глава 26. Саша
— Ап! — командует Миша, поднимая вкусняшку к уровню плеч. — Давай, Пушок! Ап!
Довольный щенок виляет гладким чёрно-белым хвостом и отталкивается лапами от влажной земли, но не достаёт до желанной награды. Снег уже начал таять с первыми днями весны, из-за чего задний двор превратился во временное болото, в котором периодически вязнет наш четвероногий друг.
— Сжалься над ним, — предлагаю брату и опускаю его руку на порядок ниже. — Ему ведь всего три месяца, — добавляю и почесываю щенка по пятнистой макушке. Тот лишь довольно мельтешит, не в силах удержаться от следующей попытки подпрыгнуть.
— Но кинолог же сказал, что он сможет прыгать очень высоко! Почти на два метра! — не унимается брат.
Собака делает ещё несколько неумелых прыжков, и я решаюсь переключить их внимание. Достаю из кармана куртки ярко-жёлтый мяч и кричу Пушку «апорт», бросая игрушку подальше. Щенок тут же срывается с места в направлении цели, и я поворачиваюсь к Мише, всё ещё приглядывая за питомцем:
— Он ещё совсем малыш, — говорю брату и кладу ладонь на его плечо. — Дай ему время.
Иногда кому-то его требуется намного больше.
— Я знаю, что он маленький, — вдруг шепчет Миша и быстро оглядывается на щенка, который роется в кустах в поиске мяча. — Просто не хочу чтобы он... думал, что я, ну... жалею его, — тихо признаётся брат.
— А это плохо? — непонимающе уточняю у него и готовлюсь забрать игрушку у подбегающего Пушка.
— Он очень гордый, — объясняет Миша и мотает головой.
— И слишком энергичный, — отвечаю и снова бросаю мяч, но уже в другую сторону. Собака срывается с места так быстро, что грязь под его лапами отлетает прямо нам с братом на джинсы. — Совсем как ты, — усмехаюсь и убираю пятна тыльной стороной ладони.
— Да, мы с ним похожи, — грустно выдыхает Миша, и я замечаю, с каким волнением он дёргает замок на синей куртке. Несколько раз прохожусь глазами по брату: оглядываю отросшие каштановые волосы, всё так же непослушно взъерошенные то ли руками, то ли слабым ветром, как у Дэна; сравниваю короткие рукава верхней одежды, из которой он каким-то образом успел вырасти; отмечаю меньшую округлость в лице, на котором пробиваются серьёзные черты. Но даже спустя минуту мне так и не удаётся отгадать причину его встревоженности.
Неужели я перестала понимать его с полуслова?
— У него такой же любопытный нос? — пытаюсь вернуться к шуткам, но в ответ слышу лишь свой глухой смешок.
— Он тоже не любит оставаться один, — бросает и отворачивается к собаке, демонстрируя мне свою спину.
Он всё ещё обижается?
— Миша... — присаживаюсь, чтобы быть на уровне с братом. — Я ведь уже извинилась за то выступление... — пытаюсь дотронуться до его ладони. — И я приезжаю так часто, как могу...
— Приезжаешь, — бурчит он и отталкивает мою руку. Хотя мог бы сразу выстрелить прямо в сердце, было бы не так больно. — Но ты сидишь в комнате. Говоришь с кем-то по телефону или вообще уходишь из дома, — обиженно выпаливает обвинения и хмурит брови. — Тебя всё равно нет!
Он так это видит?
— Прости меня... — пытаюсь выговорить что-то внятное, но язык заплетается от внезапного ступора. — Я...
— Ты больше не хочешь приезжать? — сжимая кулаки, спрашивает Миша, и только тогда я обращаю внимание на крохотную слезу в уголке его изумрудно-голубых маминых глаз.
Он действительно считает, что я его бросила?
— Конечно хочу! — тут же возражаю и сжимаю его ладони. — Это же наш дом!
— Тогда почему тебя здесь почти нет?
— Малыш... — собираюсь с духом и заглядываю в лицо брата. — Я просто решаю одну о-очень важную задачку. Которая, как назло, никак не поддаётся, — киваю в поддержку собственных слов. Мы уже несколько недель как зашли в тупик с документами о постройке ТЦ, и Коля совсем не утешил меня своим последним сообщением. — А от неё зависит слишком многое, чтобы сдаться.
Миша на несколько секунд замолкает, и я думаю, что он уже переключил внимание на бегущего к нам Пушка. Но как только щенок получает честно заслуженное лакомство, брат снова разворачивается ко мне:
— Почему ты не попросишь помочь маму с папой? —интересуется брат. — Я всегда прошу, когда нам задают сложные задачки по математике.
— Это немного сложнее математики, — усмехаюсь и треплю брата по голове. Он немного ёжится, как и всегда от моего жеста, но в этот раз слабая улыбка расплывается на его лице. Будто он даже ждал, когда я наконец верну наши старые традиции.
— Ну, они очень даже неглупые... Иногда, — добавляет шёпотом, и мы оба уже не в силах сдержать тихий смех.
— Миш, я не думаю, что...
— Знаешь что? — перебивает меня серьёзным голосом и поправляет невидимые очки на переносице. Совсем недавно я заметила, как он перенял этот жест у папы, и теперь всякий раз останавливаю подступающий к горлу смешок. — Наша учительница говорит так: одному слона не съесть. Я вообще не хочу есть слона! Они большие, умные и добрые. Мне кажется, она тоже слонов не ела... И где их у нас найти? — тараторит почти без остановки, и на секунду мне кажется, что я слушаю мини-версию Ковалёвой. Отчего-то это осознание заставляет меня улыбаться ещё шире.
Ведь мы отражаем тех, кому были дороги. А значит, никогда не останемся одиноки.
— Но она права, одному это слишком много, — не останавливается Миша. — Ты что, хочешь надорвать живот? — задаёт вопрос и упирает руки в бока, немного пошатываясь от собственной решительности.
— Никак нет, — мотаю головой и сжимаю губы, лишь бы не разрушить его серьёзный настрой.
— Ну, тогда надо съесть слона вместе с кем-то! — заключает, а затем делает шаг ко мне. — Слон — это твоя задачка, — шепчет мне и неуклюже подмигивает.
— Спасибо, — киваю ему в ответ и приглаживаю выбившиеся волосы. Телефон в кармане куртки начинает громко вибрировать, и я бросаю взгляд на загоревшийся экран. Тянусь ответить на сообщение, но замечаю, как Миша уже отвернулся к Пушку и направился к дому.
Он и правда привык, что меня уже нет...
— Эй, — подзываю его и прячу телефон обратно. Две лохматые головы оборачиваются в мою сторону, и мои щеки начинают сжиматься в улыбке. — Я слышала, в соседнем квартале открылось новое кафе-мороженое, — склоняю голову и выжидаю реакцию. Мишины глаза округляются в удивлении, а Пушок неуёмно оббегает его несколько раз, разбрасывая грязь на пробивающуюся сквозь землю траву.
— Но мама говорит, что ещё холодно для мороженого...
— А мы никому не скажем, — подмигиваю брату и протягиваю руку.
Согласись, пожалуйста. Мне это нужно даже больше, чем тебе, родной.
Три долгих секунды ему требуется на размышления, а затем, бросив взгляд на лом, он вместе со щенком подбегает ко мне, вкладывая детские пальцы в мою ладонь.
— Чур ты угощаешь и Пушка тоже! — командует брат, когда мы доходим до калитки.
— Надеюсь, у них есть мороженое со вкусом грязной лужи, — указываю на выпачканную мордочку собаки, не выпускающей из пасты уже почерневший мяч.
И когда Миша заливается ярким искренним смехом, ком в груди, к которому я уже привыкла, на который престала обращать внимание последние месяцы... Он начал разжиматься.
И, может, именно это имеют в виду, когда говорят о втором дыхании? Ведь ещё недавно мне казалось, что первое уже на исходе... А сейчас я снова вижу впереди что-то, кроме темноты.
***
Шаг. Ещё один. Скрипучая ступенька.
И почему я так часто нервничаю, преодолевая эту лестницу?
Спускаюсь к кухне и останавливаюсь в дверном проёме. Родители сидят за старым столом, освещённым лишь тусклой подвесной лампой, и пока даже не замечают моего появления. Мягкие полосы света ложатся на стены и деревянный пол, окутывая комнату привычным теплом. Отец перелистывает очередную рукопись и бубнит себе под нос, как можно было не заметить такую весомую ошибку. Мама делает наброски на бумаге, сидя на соседнем стуле, и периодически грызёт карандаш, сама того не осознавая.
Я смотрю на родителей и наблюдаю, как жизнь в этом доме продолжает своё движение, даже без меня. Всё кажется таким же, как и всегда, но в то же время другим.
Дело в тайне, которую я храню? В том, что меня давно не было дома? Или же во мне самой?
Вдруг обнаруживаю залом, а может морщину у мамы на лбу, и тут же цепляюсь взглядом за поседевший волос на папиной кудрявой голове. Начинаю пробегаться глазами по ним, по комнате, и нахожу детали, которых то ли не замечала раньше, то ли они появились во время моего отсутствия. Трещина на маминой кружке, царапина на кухонном фасаде, пятно на ковре под столом...
Вероятно, у всего есть свой срок годности. В том числе у моих сил.
Мне казалось, что впереди ещё полно времени, чтобы разобраться со всем самостоятельно. Но что, если на самом деле оно утекает быстрее, чем я думала? Что, если Миша прав, и я буду есть этого слона так долго, что по итогу даже не смогу добраться до последнего куска, обессилев на середине пути?
Я не обязана справляться с этим в одиночку, так? Ведь именно это я бы сказала своим друзьям. Может, пора сказать это и себе?
— Удалось уложить Мишу? — отрывается от рукописи папа и поправляет спадающие очки. Да, брат определённо позаимствовал у него этот жест.
— В этот раз даже слишком быстро, — отвечаю и прохожу к столу. — Спасибо Пушку, что забирает хотя бы часть его энергии, — усмехаюсь и отодвигаю стул напротив.
— Он ведь не послушал тебя, что собаке нельзя спать в кровати? — уточняет мама, продолжая выводить линии на бумаге.
— Эту часть я оставила вам, — мотаю головой и приземляюсь на место.
Из окна кухни слабо проглядывается дом Дениса, и я ловлю лёгкую улыбку на губах, вспоминая, как быстро он согласился поучаствовать в нашем выступлении. Как поддержал Леру и взял на себя роль капитана даже вне поля.
Как снова стал моим другом.
— Ещё не появились результаты вашей конференции? — поднимает голову мама и дотягивается рукой до моих выбившихся из низкого пучка прядей.
— Пока тихо, — отвечаю и вижу, как она улыбается, когда я не отстраняюсь от её прикосновения. А мне, если быть честной, так и хочется задержаться подольше. Словно мне снова пять, и я бегу к ней в спальню, чтобы обнять перед сном и рассказать один из секретов, которые в темноте даются намного проще. — Лебедев сказал, что с ним связалось несколько человек... Так что это, наверное, хороший знак, — пожимаю плечами и подглядываю в её набросок. Трое друзей держатся за руки, совершая разбег на деревянном пирсе, и вот-вот готовятся ощутить на себе всю свежесть прохладного озера. Кажется, у них совсем нет проблем, а впереди ждут только длинные летние ночи. Жаль, что это всего лишь книга. — По крайней мере, он заверил, что мы и так сделали достаточно.
— Конечно, дорогая, — поддерживает мама и кладёт руку на моё плечо. — Вы отличная команда, — добавляет с уверенностью, которую мне тут же хочется забрать себе.
— Это точно... — соглашаюсь и вспоминаю, как тряслись мои ладони, пока мы стояли на сцене. Как пересыхало горло и скручивало живот все двадцать минут нашей презентации. Но было одно отличие, которое я ощутила в тот момент. И оно так ярко врезалось мне в память, что я прокручиваю его снова и снова в попытке поймать точку, в которой оно началось. Всё время, что мы выступали, всю свою сбивчивую, хоть и подготовленную речь, я знала, что мы справимся. Несмотря на страх, который сидел в одном из первых рядов, голос внутри меня настойчиво шептал «всё будет хорошо». И в этот раз я действительно ему поверила. Потому что в тот момент моя внутренняя опора держала меня на собственных ногах. И потому, что три другие стояли совсем рядом, на случай, если мне понадобится помощь. — Мы команда.
Мама лишь улыбается в ответ и возвращается к работе. И на пару минут в комнате повисает тишина. Не давящая или тревожная, где слышны все самые страшные мысли. А спокойная, согревающая и придающая сил.
Поэтому мне требуется всего несколько вдохов, чтобы решиться на следующую фразу:
— Есть что-то, что я должна вам рассказать, — произношу пересохшим горлом, но не отвожу взгляда от родителей. Боюсь переключиться и передумать, но внутри кипит уверенность, что мне нужно это сделать.
— Дорогая, лучше не томи нас молчанием и скажи сразу, — просит отец, выглядывая из-под очков. — Иначе мама начнёт перебирать все худшие варианты, — поглядывает на жену и кладёт свою ладонь поверх её.
Я с этим справлюсь. Они с этим справятся. Но главное... Мы с этим справимся.
— Нам следует переживать? — уточняет мама и сводит брови на переносице.
— Просто... Просто выслушайте меня, — прошу их и зажмуриваю глаза на несколько секунд.
Не все обладают такой роскошью, как родители, которые будут рядом, даже когда тебе хочется сбежать. В этом я уже не раз убедилась. Особенно за последние дни.
Но я знаю, что мои будут рядом.
Может, недавняя встреча с матерью Алекса, упрёки Лериного отца или замечания её мамы и стали причиной, по которой я поняла, как сильно мне повезло. А может, такая долгая борьба с отцом Алекса за его свободу помогла мне закалить собственный характер.
Но когда мои глаза снова открываются... Я рассказываю всё. От услышанной новости в Новогоднюю ночь до вторжения в офис и информации от Коли. Приношу спрятанные в комнате документы и показываю файлы в ноутбуке. Даже когда вижу, что мама прикусывает нижнюю губу и незаметно хватает отца за руку. Даже когда папа хмурит брови и задерживает дыхание. Я не скрываю ничего, не боясь быть наказанной или отчитанной за неправильные действия.
Я предполагаю такую перспективу, но страх... Он решил не приходить на этот разговор, а я даже не обратила на это внимание. Ведь ему всё равно не удалось бы меня остановить.
Потому что если дело касается того, что мне дорого, он не имеет права голоса.
И когда из моего рта вылетает последнее слово, я наконец могу сделать глубокий выдох. Он словно уносит с собой тяжёлый груз, пригвоздившийся к сердцу, и я удивляюсь, как легко и свободно становится вдруг на душе.
— Вы злитесь? — решаюсь уточнить у родителей, когда наблюдаю за их лицами, обдумывающими всю рассказанную информацию. Оттягиваю рукава синей толстовки и начинаю теребить края шершавой резинки. — Я пойму, если...
— Нет, — перебивает папа. — Мы в замешательстве...
— И удивлены, — подхватывает мама, поворачивая голову в его сторону.
— Растеряны?
— Может, немного сердиты?..
— Да, пожалуй всё разом, — соглашается отец и делает вдох. — Но ещё мы... Мы благодарны, — кивает, переглядываясь с мамой, и мне кажется, что теперь именно я испытываю весь спектр их эмоций.
— За то, что рассказала? Или незаконно достала документы? — выгибаю бровь и перевожу недоверчивый взгляд между обоими родителями.
Не думала, что за взлом или кражу меня могу похвалить. Может, вместо усердной учёбы нужно было кого-то ограбить?
— Мы благодарны тебе и остальным за то, что вы сделали так много для нашего дома. Сделали всё, чтобы его сохранить, — кивает мама и поворачивается в мою сторону.
— Но этого недостаточно, — возражаю и хватаю воздух. — Коля сказал, нужно...
— Дорогая, послушай, — перебивает на этот раз папа. — Возможно, это не совсем педагогично, но... Мы гордимся тобой, — почти улыбается, рассматривая моё лицо. Словно пытается увидеть там что-то новое. — Той Сашей, которой ты всегда была и которой становишься. Всё это... — поправляет очки. — Ты сделала намного больше, чем могла. Чем должна была.
— Это же мой дом, — пожимаю плечами, не разделяя его удивления. Мне казалось, что всех приложенных усилий всё равно недостаточно...
— Это правда, — соглашается мама. — Но это и наш дом. Поэтому позволь теперь нам сделать то, что должны мы, взрослые.
— Что именно?
— Взять это в свои руки, чтобы позволить детям побыть... детьми, — отвечает отец и кладёт свободную ладонь на стол в ожидании моей. — Это наша работа, как родителей.
— Позволь нам её выполнить, — поддерживает его мама, добавляя свою руку.
Я снова поднимаю глаза на родителей и узнаю этот взгляд. Он отличается от того, с каким они встретили меня после прошлогоднего происшествия на озере. От того, с каким провожали в университет. И даже от того, с которым сидели мы трое после новости о Катиной гибели.
Они смотрят так, будто мне снова четыре. Но вовсе не потому, что недооценивают, а потому, что видят девочку, которая выбралась из тени деревьев и нашла путь домой. Сделала это сама, не дождавшись их помощи, и сможет так ещё сотню раз.
Для неё это большой шаг к тому, чтобы осознать свою силу.
Но для них... Для них это был день, когда она ещё на шаг сошла с их общего пути, ступив на свой собственный. И в глубине души они боятся, что однажды эти шаги заведут её слишком далеко от них.
Ведь для родителей ребёнок всегда останется тем, о ком они будут думать чаще, чем о себе.
— Хорошо, — соглашаюсь и кладу свою руку поверх их. — Но я всё же должна сделать ещё кое-что напоследок.
— Что именно?
— Закричать своим голосом, — усмехаюсь, цитируя Лебедева. Два удивлённых взгляда направлены в мою сторону, и я трачу ещё несколько минут на смех, осознавая, что он всё-таки оказался прав. Мне всё же попался учитель, с которым я не согласна. И им оказалась судьба.
***
Перелистываю страницу и вижу, как криво ложатся на неё чернила. Буквы похожи на врачебный рецепт, и я надеюсь разобрать их, когда сяду перечитывать. Но, боюсь, этот мысленный поток остановить сложнее, чем скоростной поезд, на котором мы сейчас едем.
Дописываю до точки и делаю глубокий выход. Кажется, я только что пробежала письменный марафон. По крайней мере, адреналин внутри кипит с такой же неуёмной силой.
— Ты уверена, что им это подойдёт? — интересуется Яся, поворачиваясь в мою сторону. Её колени заняты конспектами к предстоящим лекциям, но я замечаю, как в телефоне то и дело мелькают уведомления от Гущина, на которые она тут же отвечает, скрывая улыбку.
И я всегда буду благодарна ему хотя бы за то, что каким-то образом он умудряется сделать её радостной.
Может, всем нам порой нужен свой Гущин, обладающий смехозаразительной магией?
— Я уверена, что это будет честно, — оттираю чернильный след с пальца и пожимаю плечами. — А Селезнёв сказал, что им понравилось во мне именно это, — напоминаю Морозовой слова, которые он сам произнёс в университетском коридоре, когда предложил эту стажировку.
Они дали мне два месяца на написание статьи, и Яся больше других знает, сколько черновиков за это время улетело в корзину. Она одна наблюдала, как ночами иногда и вовсе не погасал светильник на моей прикроватной тумбочке, и как во время лекций я записывала вовсе не темы от преподавателей.
Я исписала сотню страниц, но всё казалось не тем: слишком вычурно, слишком узконаправленно, слишком... не моё. Даже любимая когда-то в школе литературная колонка ощущалась чем-то недостаточным. Словно я знаю, что уже не могу по-старому, но пока не уверена, как сделать иначе.
И ещё я знаю, что эта статья необходима не только нашему дому, но и мне самой. Потому что из всех голосов в голове я, кажется, наконец могу нащупать свой.