Глава 23. Лера
— Нам радостно видеть в этих стенах столько улыбок и знакомых лиц, — доносится из динамиков с импровизированной сцены посреди фойе. — Здесь собрались и те, кто покинул школу год назад, и у кого за плечами уже несколько десятилетий, — продолжает Афанасьев, поправляя идеально выглаженный костюм. За эти полгода он ни капли не изменился, и будто даже стал ещё более заносчивым. Судя по тому, как общался с работниками на небольшом кейтеринге у входа.
— В прошлом году было лучше, — шепчет Саша справа от меня и быстро оглядывает зал. Тогда моя команда старост помогала с организацией вечера встреч выпускников, и фойе выглядело на порядок наряднее. Сейчас же от былого блеска осталось лишь пару украшенных столов с закусками, и то, похоже, повторяющих наш Зимний бал. Ну и кто-то не поленился украсить колонны светящимися гирляндами, правда я бы добавила хоть немного растений.
Это Афанасьев запретил сорить бюджетом? Мои с ним пререкания почти всегда касались этой темы. Или никому из старост больше нет дела до имиджа школы? Неужели все они спят по ночам, а не разгребают бесконечные завалы в ежедневнике?
— После небольшого перерыва приглашаем всех желающих в новый учебный зал, — объявляет директор, и я замечаю, как мышца на Сашином лице слегка сжимается. Уверена, ей тоже обидно, что наш проект с оранжерей обошёл какой-то учебный кабинет.
Гости начинают постепенно покидать центр фойе и собираться в группы. Кто-то из них не видел друг друга больше десяти лет, и что-то в груди на мгновение сжимается, когда я оглядываюсь и вспоминаю, что Яся решила не приходить на это мероприятие. «Срочное задание в университетской газете» написала она, но в это поверит лишь наивная душа.
Во-первых потому, что истинная причина её отсутствия сейчас смеётся вместе с двумя полузащитниками из нашей параллели и с регулярной периодичностью сканирует зал.
Она не пришла из-за тебя, дурак.
Ну и во-вторых... Я, вероятно, тоже могла сыграть какую-то роль. Сколько бы ни мотала головой, эта мысль цепляется острыми когтями и не желает покидать уже занятое место.
Могла быть и помягче с ней.
Мне всегда казалось, что в нашем треугольнике Саша является подушкой безопасности, раскрывающейся всякий раз, как наш с Ясей противовес набирает обороты. Без неё мы бы уже столкнулись лбами не одну сотню раз — её холод и моё пламя. Но я никогда не задумывалась, что будет, если на другом конце вдруг станет... пусто?
Если я потяну так сильно, что это отбросит всех нас в разные стороны?
— Да где они? — выдыхает Саша и опирается одной ладонью на моё плечо, чтобы застегнуть замок на ботинке. Хотя я просила обуть туфли для речи на сцене. Но в последнее время меня вообще мало кто слушает. Даже я сама. — Неужели там такие пробки? — добавляет с нескрываемым раздражением. Парни обещали сорваться сразу после тренировки своей младшей группы, но успели пропустить уже всю речь Афанасьева.
— Уверена, твой Эдвард приехал бы вовремя, если бы не Белов, — отвечаю и чувствую, как дыхание запирает лишь от одной его фамилии, вылетающей из моего рта. Хочется ударить тело за такую дурацкую реакцию.
— Ну да, он мог что-то забыть в общаге... — неуверенно подтверждает подруга и сжимает ткань чёрного платья. За последние месяцы могу припомнить максимум два раза, когда видела её в одежде другого цвета.
— Например, мозги, — тут же реагирую и готовлюсь закрыть эту тему, когда Сашин взгляд заставляет меня обернуться и застыть.
Две высокие фигуры заходят в зал, и я совру, если скажу, что магнетизм Белова не приковывает внимание минимум трети из присутствующих. Хуже замедленной сцены в клишированном романтическом фильме. И этот факт не имел бы для меня никакого значения, если бы не одна крохотная деталь.
Я не просто в этой трети. Я её возглавляю.
Удивительно, что ещё не пускаю слюни, судя по тому, как вспотели ладони. Даже не понимаю, что именно так яростно завораживает взгляд: крепкие плечи в облегающей белой рубашке; поразительно аккуратно уложенные волосы, спадающие по двум сторонам лба; лёгкая улыбка, которая всегда даётся ему слишком естественно? Или то, что его глаза первым делом фиксируются на моих и не отпускают, пока он приближается, словно подготовленный хищник?
И хуже всего то, что я прекрасно помню этот взгляд. Потому что прямо сейчас внизу живота разгорается тот же пожар, что и почти три месяца назад.
Как и каждый раз при виде его.
— Скажи мне остановиться, и я перестану... — Горячее дыхание опаляет мочку моего уха, и я заглушаю его слова резким поцелуем. Выходит жадно и скомканно, так что мы несколько раз ударяемся зубами, но он не отстраняется. Даже наоборот.
Жар нарастает внутри с небывалой силой, и я продолжаю покачивать бёдрами навстречу его руке. С губ срывается громкий стон, когда волна растекается по моему телу, способная утянуть нас обоих.
— Это было... — пытаюсь связать слова, но в голове всё запуталось, слиплось, и я не хочу с этим разбираться. Не сейчас.
— «Божественно» вполне подойдёт, — усмехается Белов, и мне впервые не хочется его ударить. Крепко держусь за напряжённое плечо, пока пульсация между ног мешает дышать.
— Есть несколько замечаний, — выгибаю бровь, когда наконец могу на него посмотреть. Раскрасневшееся не меньше моего лицо блестит в тёмной комнате, и я вижу только яркие голубые глаза, не отпускающие мои. В них столько жизни, огня и... свободы. Хотя бы сегодня, я хочу почувствовать всё это.
— Так мы ведь ещё только начали, Ковалёва, — подмигивает в ответ. А через секунду поднимает меня за талию и прямо в воздухе прижимает к стене. — Держись за меня.
— Ну наконец, — радостно выдыхает Саша, и я почти подпрыгиваю от отрезвившихся мыслей. Когда они успели подойти? — Хотите посмотреть на наш проигрыш? — спрашивает Леонова, намекая на презентацию в новом учебном зале. Никто не изъявляет желания, но каким-то образом мы вчетвером оказываемся затянуты во всеобщую очередь к кабинету.
Сашу и Алекса утащило вперёд, и я нахожу себя вплотную к Белову, ощущаю прикосновения его рубашки к моей оголённой руке. Обтягивающее красное платье кажется слишком тесным и мешающим дышать, когда его взгляд избирательно скользит по моему телу. И для этого мне даже не нужно поворачивать голову — кожа даёт это понять табуном из мурашек, будь они неладны.
И он молчит половину пути. Может, у меня не работают слуховые проходы?
— Хэй, сестрёнка, —слышится с другой стороны, и я едва не подскакиваю, замечая, как Тим и Дима обгоняют нас и направляются вперёд. — Жаль, не твой проект, да? — У них даже шаги синхронизировались, а мозг так и остался один на двоих.
— Жаль, что без папочки вы не способны заработать и половину того, что вам досталось, да? — процеживаю сквозь зубы и выдыхаю, когда понимаю, что они отошли слишком далеко. Неужели нам обязательно было ходить в одну школу?
— На твоём месте, я бы променял их на Колю, — вдруг доносится слева, и я резко поднимаю голову на невозмутимое лицо Белова. Он смотрит вперёд, но отчего-то кажется, что снова только на меня. Его голос что, научился этому у его абсурдно притягательных глаз?
Вдруг ужасаюсь, обнаружив, что улыбаюсь, и тут же свожу брови, чтобы согнать с лица это дурацкое выражение.
— Я бы тоже, — выдыхаю и отворачиваюсь, пока он не заметил. — Но Коля променял меня на учёбу, — комментирую, вспоминая утреннее сообщение брата. Видимо, писали на двоих с Ясей.
— Тогда я могу поработать за него, — вдруг наклоняется Белов, и моя спина зачем-то напрягается. Из-за хрипа в его голосе? Из-за горячего дыхания, попавшего мне прямо на шею?
Соберись, дура.
Мне приходится сжать челюсть, чтобы не дать телу размякнуть.
— У Леоновой появился Эдвард, и ты решил терроризировать мои нервы? — спрашиваю, когда толпа поднимается по лестнице.
— Причём тут... — запинается он, словно уже забыл о прошлогоднем любовном треугольнике. — Дело совсем не в этом. И, к тому же... Ты не она, — вдруг добавляет, вытягивая уголки губ в улыбке.
— Заметил наконец? Поздравляю, — язвлю и награждаю его медленными саркастичным хлопками. — Да, Белов, я не она. Мне не нужен охранник, спаситель, или кем ты там подрабатываешь...
— Я не об этом, — усмехается он, и я почти застываю от его уверенности. — Ты совсем не она, Лямбр.
Что он сказал?
— Ты только что назвал меня...
— Не знаю, — очередной смешок в ответ. — А я назвал, Лямбр? — подмигивает и делает шаг вперёд, но не отходит дальше. Двигается с таким расстоянием вплоть до кабинета, заполненного людьми.
Мы оказываемся зажаты в угол, и до меня долетают лишь отголоски монолога Афанасьева. Но даже стой я вплотную к директору, вряд ли смогла бы сместить свой фокус на его речь. Голова самым наглым образом оккупирована широкоплечим идиотом справа от меня. Он опёрся на стену, скрестив руки на груди, и внимательно смотрит в центр кабинета.
Но едва уловив его морской шлейф, я снова оказываюсь далеко отсюда.
— Ты невероятная, — шепчет он, борясь со сбившимся дыханием. Ровно как и я. Вдруг оставляет слабый поцелуй на моём лбу, и моя грудь сжимается с удвоенной силой.
Это не должно ничего значить. Это просто секс.
— Заткнись, — бормочу и пытаюсь встать с мятой постели. Голова, кажется, начала кружиться лишь сильнее, но я уже не уверена, что дело только в выпитом алкоголе.
Даже не могу вспомнить, как мы оказались в этой комнате. Будто постоянно находилась исключительно в его объятиях. И даже сейчас упираюсь в его руку, на которой лежу.
— Это был комплимент, Ковалёва, — прерывает мою попытку Белов. Тянет обратно, и мои локти с глухим стуком ударяются о его грудь. Уверена, это было больно, но его лицо... Оно лишь светится, даже в этой темноте. — Или мне нельзя сказать, что ты...
— Нельзя, — останавливаю его и мотаю головой. — Я не хочу разговаривать.
Не хочу придавать этому значение.
Повторяю это в собственной голове громче, чем вслух.
— Окей, — вдруг соглашается Белов, но продолжает рассматривать меня. Не спеша разглядывает всё, что доступно зрению, и лишь спустя пару минут я понимаю, что уже давно оставила одежду где-то позади.
Почему-то рядом с ним это кажется неважным.
Потому что он смотрит так, будто не может поверить собственному восхищению?
— Эй, — вырывается из меня, когда он внезапно переворачивает меня на простыни и оказывается сверху. — Что ты делаешь? — сглатываю жар, подступивший к самому горлу, и наблюдаю, как одна его рука обвивает мою талию, прижимая меня сильнее, чем вплотную. Как вторая скользит вниз вместе с губами, оказавшимися уже на уровне груди.
— Ты просила не говорить, — с трудом отрывается он. — Я показываю, — добавляет и возвращается ко мне, словно забирает долгожданную награду.
И я знаю, что моя совесть должна умолять выкрикнуть «стоп». Но всё, что я слышу, это «наконец».
— Лера? — слышится знакомый голос, и я продираю глаза.
Когда мы успели вернуться в фойе? Где остальные?
И что творится с моей головой?
— Рита, — обнимаю темноволосую девушку и параллельно стараюсь осмотреться. Ни Леоновой, ни Лаврова... Только громкий смех Белова доносится где-то неподалёку, и я сжимаю челюсть, чтобы отогнать желание обернуться.
— Господи, неужели ты уже выпустилась? — удивляется она и осматривает меня с ног до головы, всё ещё держа за плечи. — Ты же только вчера перешла в девятый класс, — усмехается и делает шаг назад.
— И ты передала мне руководство над старостами, — вспоминаю, каким важным достижением тогда казалось это событие.
Первым делом хотела рассказать о таком за семейным ужином. Наивная девчонка. Почти собралась с духом, но Коля вдруг объявил, что собирается поступать на строительное дело. Может, именно в ту секунду наша семья и дала трещину?
Не обманывай себя. Их и до этого было достаточно.
Может и так. Ведь даже спустя день моя новость оказалась лишь крошечным пыльным пятном на ровном фасаде отца, смахнувшего его фразой «посмотрим, что из этого выйдет».
— Кажется, это было целую вечность назад, — продолжает удивляться Рита.
— Так бывает, когда долго не навещаешь старых знакомых, — наклоняю голову и выгибаю бровь. С самого выпуска я слышала о ней лишь из редких рассказов Коли, с которым они продолжили общаться после школы.
— Каюсь, — виновато улыбается Рита. — Сама понимаешь, взрослая жизнь...
— Может быть той ещё заразой, — заканчиваю её мысль.
— Да, в школе всё казалось намного проще, — соглашается девушка. — Тем более, если учиться с такими одноклассниками... — Изящная улыбка проявляется на её лице, и я слежу за траекторией её взгляда. Ну конечно.
Я не подписывала контракт с судьбой на такой уровень сарказма.
— Поверь, тебе это не нужно... — поворачиваюсь обратно и мотаю головой.
Только вот почему-то пульс начал стучать прямо в ушах.
— Знаешь его? — загорается Рита, и я с трудом киваю.
Только вот почему-то руки сами скрещиваются на груди.
— Вроде того, — процеживаю сквозь зубы. Только вот почему-то мышцы на лице неестественно напряглись. — Весь такой белый и пушистый со своим милым личиком, а сам...
Я закрываю рот ещё до того, как слышу его голос. Будто тело учуяло его приближение уже за пару метров.
— Хм, милым личиком, Ковалёва? — чувствую тихую усмешку прямо над ухом, а затем и ладонь, едва дотрагивающуюся до моей талии. Хочу ударить его за то, как одним присутствием он умудряется забрать власть над моим собственным телом. Хочу ударить себя за то, что почти наклоняюсь к нему в попытке уловить ещё хотя бы искру огня. Хочу ударить Риту за то, что завела этот разговор. — Помнится, ты говорила по-другому, когда это лицо было между твоих...
— С меня хватит, — взрываюсь и хватаю его прямо за руку. Кажется, ногти даже впиваются в его кожу, но я лишь чувствую, как горят мои пальцы и каблук стучит о пятку.
Плевать на Риту. На всех. На него.
— Может, дотерпим до дома? — шутит он, и я только сильнее сжимаю его ладонь. Тащу сквозь толпу прямо в коридор, не различая дороги. Глаза застилает пожар, который так давно рвётся наружу.
— Белов, заткнись, — бурчу под нос и завожу нас к пустой стене. Громкий зал сменяется резкой тишиной, но это ненадолго. Злость внутри меня вот-вот снесёт и её.
— Что, прямо здесь? — продолжает он, оказавшись напротив.
— Хватит, ясно?! — выкрикиваю сильнее, чем ожидала. — Прекращай.
Хватит делать это со мной.
— Что именно? — не унимается он и делает шаг вперёд.
Ощущаю, как стена почти впивается в мою спину, но не опускаю голову. Смотрю прямо в его горящие голубые глаза и выпускаю наружу весь свой пожар.
— Всё это! — отвечаю ещё громче. Бью его словами, потому что всегда так делаю. Потому что так проще. Потому что он позволяет. — Называть меня Лямбр, шутить, намекать... — перечисляю без остановки на вдох. — Ты меня уже бесишь, — добавляю с особой злостью и сжимаю кулак, лишь бы не ударить его в грудь. — И хватит постоянно напоминать о... сам знаешь, о чём. Иначе...
— Иначе что? — раздражающе спокойным тоном спрашивает он.
Внутри всё кипит, но он не шевелит ни единой мышцей на лице. Гордится своим самообладанием, которое доводит меня до тошноты.
— Я начну тебя ненавидеть, — произношу почти по слогам.
Ну же, борись со мной. Ругайся. Не оставляй меня на этом конце.
Белов делает ещё шаг, и я оказываюсь в западне.
— Жду с нетерпением, — тихо произносит он и упирается одной рукой в стену. — И начинай поскорее, Ковалёва, — шепчет, опускаясь к моему уху. Жар опаляет кожу, и точно такой же растекается прямо в груди, пока мурашки перебираются с шеи на спину. — Потому что сейчас эта ненависть слишком явно похожа на желание, — заканчивает и смотрит на меня с вызовом.
Только мне вовсе не страшно. Это не капкан. Это наш с ним ринг, и он наконец согласился на бой.
— Если бы я могла тебя ударить, ты бы не сомневался, — отвечаю и поднимаю подбородок. Глаза тут же притягиваются к его невозмутимому лицу, и я не могу заставить их сконцентрироваться на чём-то кроме вида, который вынуждает мои ладони вспотеть.
И куда, чёрт возьми, делся мой пульс?
— Давай, — сжимает скулы и прожигает меня взглядом. — Ударь прямо сейчас, — берёт мою руку и кладёт на свою грудь. Пальцы тут же дёргаются, когда стук под подушечками заставляет меня очнуться. Удивительно, как ткань рубашки ещё не сгорела от этого прикосновения, если моя собственная кровь уже закипает до предела. — Покажи, как ты меня ненавидишь, — шипит сквозь сдавленные зубы, но его взгляд останавливается на моих губах и не двигается с этой точки.
Мои глаза зачем-то проделывают то же самое, и я больше ни о чём не могу подумать. Мозг врезался в стену, на которой крупным шрифтом написаны слова, повисающие на кончике языка.
Это. Ничего. Не. Значит.
— Ну же, Ковалёва, — понижает голос, забирая последний воздух. Грудная клетка вот-вот взорвётся, если я не выберусь отсюда. — Чего же ты ждёшь? — шепчет будто остатком сил, и я понимаю, что только сжатая ладонь на его рубашке удерживает меня саму на ногах.
Я должна его ненавидеть. Мне это нужно.
— Ещё слово, и я правда тебя ударю. — Голос дрожит, но я даже не моргаю.
— Тогда я скажу ещё сотню, — тут же реагирует он, и я хватаюсь за остатки воздуха.
— Хочешь, чтобы я не оставила на тебе живого места? — выгибаю бровь, но тело почти не слушается. Плавится от его тепла, как карамель на огне.
— Хочу твои руки на мне, — наклоняется Белов, и я замечаю серьёзность его слов в каждой мышце лица.
— Тогда я ударю ногами, — продолжаю упираться и пытаюсь заглушить стук в груди.
Это не должно ощущаться так.
— Тогда я скажу ещё тысячу.
— Ты сам не знаешь, чего хочешь, — мотаю головой, словно это поможет охладить хотя бы миллиметр вокруг.
— Тебя, — почти рычит Белов, мурашки на спине застывают от такого животного звука. — Я, бл*ть, хочу тебя, это не ясно? — стучит рукой о стену позади меня, и всё моё тело замирает после этих слов. Они искрятся в его глазах, в каждом движении и вдохе. Я не могу им не верить. Но я не хочу им верить. — А чего хочешь ты, Ковалёва? — спрашивает так, будто загоняет меня в угол ринга.
Ударить тебя. Ударить себя. Сделать хоть что-то со злостью внутри. Забыть ту ночь. Вернуться в неё. Заставить нас обоих поверить, что это был просто секс.
Я в тупике, значит, действительно должна его ударить. Но когда мой свободный кулак сжимается, он не направляется к его лицу. Нет. Он повисает в воздухе. Вторая ладонь ещё сильнее сжимает рубашку и я...
Я приближаю его лицо к моему.
О господи, наконец.
Даже не успеваю раскрыть губы, когда Белов прижимает меня к стене. Словно ждал этого целую вечность. Поцелуй в секунду превращается в десятки, сотни, тысячи. Поглощает меня целиком, и я отпускаю всю злость.
Слышу шуршание ткани и замечаю, что он вцепился пальцами в красное платье на талии. Кажется, вот-вот растерзает его, если оно само не испепелится. Крепкая ладонь сжимает кожу, спускается ниже по спине, и тело выгибается, поддаётся ему без лишних споров.
Мои руки обвивают его шею, путаются в волосах, скользят по плечам. Он прижимает меня сильнее, и два сдержанных звука одновременно выходят наружу, в губы друг другу. Он повсюду, но тело кричит, что этого мало. Катастрофически мало. Он поднимает мою ногу, вцепившись в бедро, и я почти готова взобраться на него прямо сейчас. Его напор, свобода и желание будто передаются мне на клеточном уровне.
Его прикосновения освобождают. И это совсем не похоже на уже знакомое мне ощущение за закрытой дверью ванной. С холодным металлом в руках.
Он не тушит мой огонь. Он соединяет его со своим. И это...
Резкий звук доносится из закрытого кабинета в нескольких шагах, и я тут же отрываюсь от Белова. Отталкиваю его рукой. Не могу моргнуть, разглядывая его сияющее раскрасневшееся лицо, и пытаюсь убедить себя, что это очередной сон. Но это жжение внутри, умоляющее впустить в лёгкие хотя бы немного кислорода, напомнило мне, что я всё ещё жива.
— Могла бы просто сказать, — еле дыша, произносит Белов, — что тоже хочешь этого, — убирает мою руку и пытается сделать шаг, но я останавливаю.
— Ничего не было, — мотаю головой и замечаю, как он замирает. Словно несколько раз прокручивает в голове мои слова. Пытается поверить, но ничего не выходит.
— Мы же оба видим... Это что-то значит, — произносит с серьёзным лицом, от которого моя спина напрягается неестественным образом.
Вот теперь ты действительно его разозлила.
— Не значит.
Не должно значить.
— Почему ты продолжаешь врать сама себе?! — срывается хриплым голосом.
— Потому что я НЕ ХОЧУ, чтобы это что-то значило!
Крик в тишину ощущается как самая сильная пощёчина, но я не роняю голову. Уже привыкла терпеть боль с улыбкой. Минута, две, вечность? Чем дольше он молчит, тем сильнее мне хочется сбежать от этого разговора.
— А что такого ужасного в том, чтобы быть со мной...
Слова еле срываются с его губ, и мне хочется, чтобы рядом оказалось моё лезвие, когда я слышу в них искреннюю обиду.
— Я просто...
Это не просто, идиот. Это не должно значить так много. Ты не должен значить так много.
Я не хочу стать такой же, как она...
Кажется, я молчу слишком долго. Но в эту минуту слова не покинули бы моего рта даже под дулом пистолета.
— Знаешь что, Ковалёва? — вдруг отстраняется он, и я сдерживаю просьбу, кричащую внутри. — Эта стена, которую ты построила вокруг себя... — проходится рукой по взъерошенным волосам. Тем, за которые всего минуту назад держались мои пальцы, пока он захватывал мои губы с каждым новым поцелуем. — Это не защита. Это тюрьма.
Я не ударила его, но он сумел сделать больнее.
Эта тюрьма — моё единственное спасение.
Белов уходит сразу, будто даже не даёт мне шанса на оправдание. Делает так, как поступила бы я, и моё тело замирает на месте. Словно единственный источник питания оставил его полностью опустошённым.
Последнее воспоминание врезается в мою память с такой болью, будто знает, что я больше никогда не подпущу его так близко. Прожигает голову яркими вспышками, заставляя зажмуриться.
И когда я закрываю глаза, то вижу только его.
Он целует меня. Целует страстно. Целует нежно.
Изучает миллиметр за миллиметром. Картографирует губами.
Мы смеёмся. Я язвлю. Он выдерживает.
Я надавливаю, но он не ломается. Тяну, но он не падает.
И между нами нет никого для баланса. Мы и есть баланс.
Два огня смешались в один непотухающий пожар.
Но я его потушила.
Глаза открываются с болью, но не от слабого света в конце коридора. Они хотят смотреть на него, но теперь будут лишь в пустоту.
Я не буду плакать.
Первый урок, которому научила меня мама: «твою боль может видеть только отражение». Поэтому я прикусываю внутреннюю сторону нижней губы до тех пор, пока не чувствую металлический привкус во рту. Повторяю эту фразу столько раз, сколько нужно мыслям, чтобы перестать возвращаться к нему.
— Валерия, вот и вы, — улыбается Лебедев, выходя из основного зала. Мне требуется всего три секунды, чтобы натянуть привычную улыбку, привести в порядок волосы и расправить платье. — Ваше выступление скоро начнётся, но я бы хотел задержать вас на пару минут, — с азартом в глазах произносит он, и я понимаю, что совсем забыла о нашей с Сашей речи. — Что вы делаете через две недели?
Наказываю себя за то, что было минуту назад.
— Неужели нужно переписать итоговую работу? — отшучиваюсь и склоняю голову на бок. — Поздновато вы опомнились.
Держи лицо.
— Не стоит, она была вполне достойной, — спокойно улыбается он. — Но у меня есть интересное предложение насчёт вашего выпускного проекта с оранжереей...
Мы только что видели, чем его заменили. Вряд ли тут уже можно что-то исправить.
— И что от нас требуется? — спрашиваю с нескрываемым скепсисом.
— Вся ваша четвёрка, свободная суббота и... пару уроков от вас по завоеванию аудитории. У вас это как-то натурально получается, — немного смущённо признаётся Лебедев и явно желает поскорее рассказать о своём предложении.
Я соглашаюсь, не признаваясь, что это вовсе не природный дар, а выученный навык. Ещё один урок от мамы, скрывающей за наивной улыбкой каждую свою эмоцию.
«Если кому-то известно, что у тебя на душе, значит, у него есть власть над тобой».
Так что мне давно стало понятно: внимание безопаснее, чем понимание.