Глава 22. Денис
В детстве, когда сильно хотелось есть и не отрываться от игр, мы с Леоновой находили в углу холодильника завалявшуюся банку варенья и пару ломтиков хлеба. Прятались в сделанном из подушек шалаше и обмакивали ржаные кусочки в стеклянную тару, пока рука не становилась грязной по локоть, а черничная жидкость не стекала с губ прямо на пол, оставляя в зубах мелкие зёрна.
С тех пор я не был привередлив к еде и даже радовался, когда в школе давали всем ненавистное рагу, ведь тогда мог забрать сразу несколько порций. Но глядя на раскрытую упаковку ветчины, слегка почерневший банан и чесночный соус, я понимаю, что не до конца совратил собственные рецепторы, чтобы насладиться таким сочетанием.
— Белов, закрой уже. Это не картинная галерея, — слышится из-за спины, и я громко выдыхаю прежде, чем захлопнуть дверцу. И заглушить урчание в желудке.
— Ты уверена, что у Миши не припрятано пару батончиков под подушкой? — зеваю и приземляюсь на деревянный кухонный стул. Леонова вытащила меня из дома после очередной бессонной ночи, которых в последний месяц стало слишком много, и вряд ли я смогу достаточно долго удерживать внимание без дополнительного топлива.
— Ага, — бросает Саша, не отрываясь от ноутбука. — Он перестал прятать там свои запасы с тех пор, как появился Пушок, — добавляет и усмехается себе под нос.
— Кстати, что за странная кличка? — удивляюсь, вспоминая мелкого пятнистого терьера, которого встретил в дверях около получаса назад. За пять минут её брат успел рассказать мне всю предысторию четвероногого друга, и я не мог не заметить странное напряжение между ним и Леоновой. Не помню, чтобы они хоть раз ссорились, по крайней мере крупно. И что-то в её взгляде подсказало, что в этом случае всё немного сложнее.
— У Хагрида был такой питомец. А Миша считает его своим идеалом, так что...
— Стой... Трёхглавая псина, чуть не сожравшая мелких в первом фильме? Такие у него кумиры? — удивляюсь ещё больше и закрываю крышку ноутбука, чтобы перетянуть внимание Леоновой.
— Не собака, а лесничий! — бурчит она с серьёзным взглядом, явно не радуясь тому, что я мешаю. Но живот издаёт очередной звук, который сложно проигнорировать в комнатной тишине, и я оглядываюсь на полную корма миску на кухонном полу. Хотя бы кто-то в этом доме не голодает.
— И как долго они будут у этого... дрессировщика? — жалобно спрашиваю у подруги.
— У кинолога, — исправляет она и снова тянется к ноутбуку, который я переместил на край стола. — Чем дольше, тем лучше для нас, — произносит на выдохе, напрягая пальцы. — Дай сюда.
— Ты им так и не рассказала? — кладу руку на нагревшуюся металлическую поверхность, не позволяя ей добраться до гаджета.
— Нет, — сознаётся Саша и хмурит брови. — И ты тоже не скажешь.
— Почему я не удивлён, что всё снова сводится к вранью? — выгибаю бровь и наклоняюсь к Леоновой. Та лишь слегка потупляет взгляд, а я не хочу сводить разговор к прошлым обидам. — Ладно, — соглашаюсь и подмигиваю с улыбкой. — Но моё молчание стоит дорого, — тянусь взглядом к холодильнику.
— У тебя есть своя еда, — резко отвечает она, щуря глаза. — В своём доме. В пяти шагах!
— Но ты сама попросила зайти! — возражаю, не ослабевая хватки на ноутбуке, и громкий выдох наполняет кухню.
— Ладно, — сдаётся Леонова и поднимается к нижним ящикам. — Где-то валялись шоколадные хлопья, — бормочет, роясь на полках.
Внезапный стук в дверь сопровождается испугом Саши, отчего она ударяется головой о полку, и мне приходится достать из морозильника пакет со льдом, чтобы приложить к её затылку.
— Сядь, я открою, — командую, приземляю Леонову на стул и направляюсь к порогу. Надавив на ручку, замираю на несколько секунд, потому что не ожидал увидеть здесь её.
Огненные волосы слегка припорошило снегом по пути от такси до крыльца. Пуговицы тёмно-изумрудного пальто расстёгнуты, и я замечаю, как зимний ветер пробирается ей под кожу, но Ковалёва не подаёт виду. Даже мурашки не выступают на оголённую часть ключиц, прячутся под облегающим красным джемпером. Она снова стала скалой, которая даже не шелохнулась от удивления, увидев меня.
Или из нас двоих только я каждый раз застываю, будто разряд прошёлся по каждой моей мышце? Забываю, как дышать, не то, что говорить. Я, конечно, слышал, что случается с людьми, в которых попадает молния. Но это... здесь куда больше электричества.
— Может, впустишь нас? — Её резкий голос разрывает тишину в моей голове, и мне приходится приложить усилия, чтобы сдвинуться с места. Раскрываю дверь настежь, и две фигуры проходят внутрь, отряхивая белые хлопья с одежды. — Это Коля, моя брат, если вдруг не помнишь, — кивает Ковалёва в сторону высокого худощавого парня в очках, который тут же протягивает замёрзшую ладонь. Хотя его фигуру трудно распознать из-под мешковатого свитера, взгляд цепляется за вьющиеся волосы, отливающие слабым оттенком рыжего в тусклом коридорном свете.
Совсем не так, как у сестры. Её волосы горят ровно как щёки, словно всё тело решило окраситься в тон джемпера, и я перевожу взгляд на яркий оттенок губ. Тех самых, вкус которых я вспоминаю уже два месяца.
Каждый. Проклятый. День.
— Куда можно повесить? — откашлявшись, спрашивает Коля, и я с трудом возвращаю своё внимание к нему. Карие глаза выжидающе поглядываю на меня, а затем опускаются на уже снятое пальто, и я понимаю, что проваливаюсь во времени.
Слишком много думаю о ней.
— Давай, — забираю верхнюю одежду и указываю ему на кухню. — Проходи, — киваю и только тогда обращаю внимание на рыжеватый след от утюга на его белой рубашке, когда он стягивает свитер. Несколько раз замечая его в школе, будучи на три класса младше, Коля уже тогда казался взрослым образцом опрятности. Иногда его чопорность была даже чересчур явной, выдавая себя в белом накрахмаленном воротнике или идеально начищенной обуви.
Сейчас же осанка кажется более сутулой, но мелкие кольца на голове подпрыгивают в такт каждому шагу. Может, жизнь вне этой сумасшедшей семейки так на него повлияла?
Ковалёвой тоже не помешало бы изолироваться от них.
Перевожу взгляд на неё и удерживаю челюсть, чтобы та не ударилась со стуком о паркет. Красный джемпер спадает с одного плеча, оголяя кожу и совсем незначительную часть кружевного лифа. Но почему-то даже этого хватает, чтобы каждый мой орган загорелся от желания дотронуться до неё.
— Не обязательно было надевать мой любимый цвет, чтобы завладеть моим вниманием, — с трудом выговариваю и выдаю какое-то подобие подмигивания, забирая пальто из её рук.
— С каких пор ты любишь красный, Белов? — хмуро спрашивает она, не сразу ослабевая хватку.
С тех пор, как увидел его на тебе.
— Я... эм... — шевелю челюстью, но не слышу внятных звуков. Мои пальцы слабо касаются её руки, и мне кажется, что кто-то начал крутить землю в обратном направлении.
Или это её способность: переворачивать мой мир вверх ногами?
— Ну? — выжидающе смотрит Ковалёва, и я готов покляться, эти сверкающие изумрудные глаза могут осветить всё футбольное поле в считанные секунды. — Или ты стал разговаривать так тихо, что остальным теперь нужен слуховой аппарат? — скрещивает руки на груди, и я будто просыпаюсь, замечая в её голосе знакомый язвительный оттенок.
— Я ничего не делаю тихо, если ты забыла, — тут же парирую и вешаю пальто, вытягивая руку.
Замечаю, как её глаза с интересом следят за моими движениями, задерживаются на плечах, скользят по торсу, и не могу сдержать улыбку, щекотящую уголки губ.
Она ничего не забыла.
— Мне нравится, когда ты так на меня смотришь, — наклоняюсь прямо к её уху и задерживаюсь там, вдыхая пряный апельсиновый шлейф.
— И как именно я на тебя смотрю, Белов? — сжимая челюсть, спрашивает она, а голос слегка хрипит, когда произносит мою фамилию. Гордый подбородок вскидывается вверх, и больше у неё не остаётся выбора, кроме как смотреть в мои глаза. Я пытаюсь прочитать хотя бы намёк на воспоминания о нашей ночи, но она не сдаётся так просто.
Однако именно это и заставляет мою кровь закипать до предела. То, как настойчиво она играет в безразличие, доказывает лишь одно — та ночь поменяла расклад между нами.
Потому что есть лишь одна вещь, в которой Ковалёва не признается даже на краю обрыва с дулом пистолета у её виска. Её слабость.
— Как будто наша ночь стала наваждением, которое тебя бесит, — тихо произношу, смакуя каждое слово и её реакцию на них. Подхожу слишком близко, но не могу остановиться. — Бесит, потому что тебе хочется всё повторить, — продолжаю, скользя глазами к её губам, притягивающим сильнее всякого магнита. — Скажи, Ковалёва, как часто ты вспоминаешь обо мне? — кладу ладонь на её шею, не в силах контролировать желание прикоснуться. Горячая кожа пылает под моими пальцами, но она продолжает стоять на месте, и я делаю следующий ход. — Думаешь о том, как мои руки дотрагивались до тебя, — провожу ладонью к её затылку и наклоняюсь ещё ближе. Так, что воздух между нами даже не смеет просачиваться. — Признайся, что тебе тоже этого не хватает, — шепчу почти в губы, но её рука резко врезается в мою грудь, и я замираю.
Контроль всё ещё за ней. Всегда за ней.
— Во-первых, у тебя и меня нет ничего «нашего», — едва делая вдох, произносит она. — И, во-вторых, я, кажется, оставила самый ясный ответ, нет? — выгибает бровь и отстраняется. Делает шаг назад, и моя рука протестующе разжимается, позволяя ей отойти. — Перестань обманывать себя, будто это что-то значило, — бросает на ходу, удаляясь на кухню.
Неужели это действительно ничего не значило?
Открываю глаза, чувствуя пустоту под правой рукой. Там, где ещё недавно обнимал её мягкую кожу, теперь только скомканная серая простынь. Зажмуриваю глаза и пытаюсь убедиться, что всё это был не сон.
Но моё воображение точно не способно на такое.
Никогда в жизни я бы не подумал, что она будет так страстно отвечать на мои поцелуи, так настойчиво извиваться от моих прикосновений. Что она будет ощущаться так... идеально.
Чёрт возьми, Ковалёва. Что ты со мной сделала? Зачем разожгла этот давно заснувший огонь?
Я ведь уже не уверен, что смогу его потушить. Что захочу это сделать.
Даже не помню, как мы оказались в спальне. С трудом поднимаюсь на локти и кое-как осматриваю тёмную комнату. Мои джинсы валяются на ковровом покрытии рядом с её юбкой, разорванная фольга слабо блестит на тумбочке, и только тогда я замечаю тонкую полоску света из приоткрытой двери.
А затем до меня долетают звуки, вероятно, нечеловеческого происхождения. Гортанные, низкие... животные. Будто прямо за стеной доктор Бэннер превращается в Халка, и, судя по уровню громкости, на пике своей ярости.
Спустя две секунды я выхожу в коридор и ступаю по скрипучему деревянному полу. Редкие звуки разбивают ночную тишину, и я ускоряюсь, когда шум нарастает. Останавливаюсь у ванной комнаты и заглядываю в едва различимую щель:
— Идиот, — истощённо бормочет согнутая на полу фигура. Голые ноги растянулись на холодной плитке, а ладони изо всех сил держатся за каёмку унитаза. — За что мне это... — сплёвывает и вытирает губы бумагой.
Не трачу время на размышления и широким шагом направляюсь прямо в кухню: наливаю два стакана воды, вытаскиваю из аптечки остатки активированного угля и по пути стягиваю с дивана подушку, запихивая её под руку. Возвращаюсь ещё быстрее, ногой открывая дверь.
Ковалёва резко поднимает голову и тут же зажмуривает глаза, когда находит меня в проёме.
— О боже, уйди, — почти рычит и отворачивается обратно, тяжело дыша.
— Не трать на это силы, — бросаю на пол подушку и оставляю один стакан на край раковины. Опускаюсь рядом на колени и подношу второй к её сухим губам. — Пей, — командую, но она лишь вертит головой, хотя, уверен, это даётся с трудом. — Не упрямься, Ковалёва, —надавливаю и почти вливаю жидкость в её ослабленное тело. Она делает несколько перерывов между глотками, и в это время я дотягиваюсь рукой до нижней иллюминации, убирая верхний свет, который наверняка режет ей глаза.
— Уйди, Белов, — ворчит она, осушая стакан до дна. Я лишь отрицательно мычу, и она взрывается с новой силой: — Если через минуту ты не...
Новый приступ, и она не может сдержать рвотный рефлекс. Сразу же подхватываю её волосы, лохматыми прядями спадающие на огромную белую футболку. Наверняка стянула первую вещь с моей тумбочки, когда бежала сюда.
— Умница. — Убираю влажные пряди со лба, пока она содрогается над унитазом, и глажу по спине, пот на которой успел прилепить к себе ткань. — Сейчас станет легче, — утешаю и нажимаю на смыв, когда её желудок успокаивается.
— Заткнись, — едва бормочет она.
— Хорошо.
— Мне не нужна помощь, — добавляет и слабо поднимает голову.
— Хорошо.
И на несколько минут в комнате застывает тишина, будто мы оба вошли в синхронный транс. Я прохожусь ладонью её по спине, пока она отрывисто дышит, и не замечаю, как упираюсь лбом в её голову.
— Дай ещё воды, — вдруг шепчет она, отпустив на секунду свою злость. Всего на мгновение позволяет позаботиться о ней, и моя рука тут же протягивает ей стакан. Не без труда залив в себя половину жидкости, она громко вздыхает и пытается отодвинуться от керамической поверхности.
— Иди сюда, — осторожно оттаскиваю её к стене и подкладываю под спину подушку. Сажусь рядом и осознаю, что так и не надел ничего, кроме боксеров. Мурашки проходят от контакта с холодным покрытием, но всё моё внимание сконцентрировано на ней.
— Что за дрянь ты мне подмешал, Белов? — выдыхает Ковалёва и вытягивает ноги на плитку.
— Это называется «завязывай с выпивкой», — отвечаю, всё ещё не отрываясь от её бедра. Не потому, что не могу забыть, как всего пару часов назад эти ноги снова и снова обвивались вокруг моего торса, позволяя проникать глубже, целовать решительнее... Но я замечаю шрам из-под задравшейся футболки. Формой похож на гусеницу, и поначалу мне кажется, что это просто ожог. Однако когда Ковалёва отслеживает траекторию моего взгляда и спешит прикрыть кожу тонкой футболкой, в моей голове поселяется идея, в которую я отказываюсь верить.
Не хочу, но она заполняет сознание быстрее, чем ядовитый газ. Сколько раз? Как именно? Когда был последний? Столько вопросов крутится разом. Кроме одного. Я почти точно знаю причину и уже хочу врезать ему при личной встрече без лишних слов.
— Или мне нужно завязать с плохим сексом, — вдруг произносит Ковалёва и, кажется, слабо усмехается, глядя на меня. Уставшие глаза не щурятся от приглушённого света, но я вижу, как тяжело ей находиться даже в такой позе.
— Если бы он был так плох, ты бы не упоминала мою фамилию после «о боже» столько раз, — поддерживаю диалог, лишь бы удержать её ещё хотя бы какое-то время.
— Я была не в себе, — отнекивается и кивает в сторону унитаза, в доказательство своего «состояния».
— Зато я был.
«В тебе» хочет договорить пубертатный подросток внутри меня, но я прикусываю язык и вспоминаю о таблетках на краю раковины. Нашлось всего пять, и я протягиваю их ей вместе с водой.
— Мне больше не хочется ничего пить из твоих рук, — бубнит Ковалёва, но соглашается принять лекарство.
Мы выжидаем ещё четверть часа, и всё это время я просто сижу рядом на случай, если очередной позыв решит настигнуть её желудок, но она с трудом держит глаза открытыми. И когда её организм спокойно реагирует на таблетки, я с особой осторожность просовываю руку под её колени, обхватываю спину и бережно несу до спальни. Похоже, у неё даже не осталось сил сопротивляться.
Хочу подложить несколько подушек, но этого недостаточно, и я решаю использовать себя. Разворачиваю её на бок, чтобы не спровоцировать новую волну, и кладу почти заснувшую голову себе на грудь. Замираю, когда это прикосновение пронизывает тело вплоть до центрального органа, и вдруг слышу едва различимый шёпот:
— Если меня вырвет прямо на тебя...
— Ковалёва, — прохожусь ладонью по её голове. — Ты и так постоянно извергаешь на меня своё недовольство. Просто обычно делаешь это с помощью слов.
— Это был первый раз... как меня вырвало, — говорит с большими промежутками, словно уже провалилась в сон. — Я рада, — выдыхает так тихо, что мне приходится склонить голову. — Что это было с тобой.
Только Ковалёва могла обрадоваться, что я и её тошнота наконец познакомились. Сдерживаю смех, чтобы не тревожить её, и накрываю промёрзлое тело одеялом. Холодными ногами она обвивает мои, перекинув левую руку через мой торс. Едва слышно сопит, уткнувшись носом в мою оголённую грудь. Густые волосы щекочут подбородок, и я замечаю, как отрывистые слова ещё иногда выскальзывают из её рта.
Даже во сне её мозг продолжает спорить со мной. Возможно, именно поэтому я не контролирую, как из меня тихим голосом вырывается:
— Я тоже рад, что мой первый раз был с тобой.
Свист закипающего чайника заставляет меня встряхнуть головой и вспомнить, где я нахожусь. Прохожу к кухне и оглядываю помещение: Саша убрала пакет со льдом и снова завладела ноутбуком. Только теперь в экран уставился ещё и Коля, который то и дело поправляет очки.
Ковалёва, отбрасывая назад гладкие волосы, по очереди ставит на стол кружки с чаем. Но когда она поднимает голову, мой взгляд тут же находит её глаза. И они определённо блестят в ответ моим. Хотя бы на секунду, но её огонь притягивается к моему.
Чёрта с два это ничего не значит.
Может, сегодня она этого и не признает. Но я не собираюсь мириться с такой «правдой». Не в этот раз.
— Денис, захвати распечатки со стеллажа! — восклицает Леонова, не отрываясь от дисплея.
— И ручку, — более спокойным тоном просит Коля и быстро печатает что-то на клавиатуре.
Выполняю их просьбу и размеренно подхожу к столу. Сажусь на свободное место между ними двумя, а Ковалёва приземляется напротив, сопровождая меня безразличным взглядом. Документы глухим хлопком падают на стол, и Коля тут же начинает перебирать страницы.
— Здесь. — Он проводит ручкой по бумаге вслед за строчкой в документе, который Саша смогла отфотографировать. — Видите эти цифры? Это площадь территории для застройки ТЦ, — указывает и перелистывает страницу. — А это площадь вашего района. Ничего не смущает?
— Им не хватает земли... — задумчиво бормочет Саша.
— Именно, — подтверждает Коля и протягивает в центр следующий документ. — Поэтому они решили снести не только ваши дома, но и парковую зону рядом...
— Наш парк? — удивляется Леонова.
— Его часть, — подтверждает Коля и достаёт другую страницу. На карте точно обозначена локация.
— Там уже, конечно, заросли, но... неужели это разрешено? — уточняю, переглядываясь между ними.
— В том и дело! — вдруг загорается Коля. — Это не просто заросли, если уж на то пошло, а экологический каркас города. И существует целый закон об охране зеленых насаждений, — объясняет Коля, запинаясь от собственной скорости речи. — Нужно изучить городские документы. Если ваш парк окажется зоной зеленых насаждений общего пользования и нам удастся привлечь внимание экоактивистов...
— Сможем остановить постройку? — обнадёживающе спрашивает Саша, и от её тона моё сердце сжимается на несколько секунд. Я давно знал, что у всех Леоновых обострённое чувство любви к дому, но она... Ради этого она даже не поддалась на уговоры Лаврова, а теперь, похоже, действует в тайне от него. По крайней мере, на эту встречу ему на раздали приглашения.
— Хотя бы задержать и поставить несколько палок в колёса, — приземляет её Коля, но даже это выуживает слабую улыбку на её лице.
— Отец оторвёт нам головы, если узнает, — недовольно встревает Ковалёва и откидывается на стуле, скрестив руки на груди. Сегодня она особенно колючая, и я вдруг задумываюсь, не общалась ли она с папочкой перед выходом?
— Значит, это ещё один повод найти, за что их прижать, Лямбр, — подмигивает ей брат, и я не замечаю, как удивлённо сводятся мои брови, а губы расплываются в улыбке.
— Как ты...
— Не смей, — отрезает Ковалёва и прожигает во мне дыру злобным взглядом.
Но, к счастью, Коля не слушает упрёков сестры. Уже спустя десять минут я знаю достаточное количество фактов, чтобы подшучивать над ней до конца своих дней.
И от этого ещё грустнее осознавать факт, что сейчас мне совсем не хочется этого делать. Язвить, издеваться, провоцировать... Это будоражит лишь когда она способна на такой же ответ.
Но сейчас её мысли витают где-то далеко, и единственное, что мне сейчас нужно — вновь оказаться в моей неосвещённой спальне и держать её в своих объятиях, пока вся боль не уйдёт.