Глава 18. Саша
День, расписанный по часам, может пойти наперекосяк всего из-за одной минуты.
Возможно, всему суждено было сломаться в момент, когда дверь библиотеки со скрипом впустила внутрь Никиту. Светло-каштановые волосы, спадающие на две стороны лба, оказались покрыты белыми хлопьями. Сначала мне показалось, что это декабрьская погода оставила свой отпечаток. И лишь когда моё внимание переключилось на одежду парня, стало ясно, что снег не смог бы добраться до пиджака, который был спрятан под пальто.
— Четырнадцать минут, — комментирует Яся, не отрываясь от конспекта, когда Гущин занимает свободное место между нами.
— Нет, вы не поверите, что случилось, — защищается он и по традиции протягивает каждой по кусочку горького шоколада. Скрываясь от тщательно следящей сотрудницы, мы запихиваем в себя снек, лишь бы унять синхронно гудящие желудки от отсутствия завтрака. На зачётной неделе наш сон и питание держатся исключительно на сигналах организма, которые мы с подругой нагло игнорируем. — Я уверен, что лестницы в этом здании работают точно, как в Хогвартсе. Иначе почему они всегда ведут в разных направлениях? — продолжает сокрушаться Никита и достаёт учебники.
— Может, потому что ты вечно опаздываешь? — с усмешкой спрашивает Морозова, поднимая на него свои голубые глаза. Как обычно, парень на несколько секунд впадает в ступор, и мне приходится толкнуть его локтем, чтобы «расколдовать».
— В этот раз я был почти вовремя! — приходит в себя Гущин. — Но...Слушайте, кто знал, что на боковой лестнице между третьим и четвёртым идут какие-то строительные работы? — удивляется парень, и Ясин конспект шелестит от его разочарованного выдоха. Он пытается смахнуть строительную пыль с тёмно-синего пиджака, но белые следы уже успели жадно въесться в вельветовую ткань, оставляя необычные узоры.
Мы с подругой переглядываемся, затем наклоняемся к нему и в один голос говорим:
— Все знают, Гущин.
Он отрывается от пиджака, хлопает карими глазами, словно совсем не верит нашим словам. Задумывается, прокручивает их в уме, но затем мотает головой:
— Нет, наверняка всё дело в движущихся лестницах, — отрицает и скрещивает руки. — И кто их вообще придумал...
— Кандида Когтевран, — отвечаю на автомате, возвращаясь к записям в ноутбуке. — «Сто сорок две лестницы. Одни из них были широкие и просторные, другие — узкие и шаткие. Были лестницы, которые в пятницу приводили совсем не туда, куда вели в четверг», — начинаю бормотать текст книги, которую часто читала Мише.
С которым сейчас почти не удаётся провести хотя бы пару часов в неделю...
— Она, что... все книги прочитала что ли? — удивлённо спрашивает Гущин, обращаясь к Ясе.
— Побольше, чем ты успел к сегодняшнему зачёту, — отвечает Морозова и отдаёт ему свой конспект.
— Ну, нам-то сегодня не нужно страдать, — улыбается Никита, закладывая руки за голову.
Тишина повисает буквально на пару секунд, когда мы с подругой одновременно выдыхаем.
— Ты же в курсе, что Иван Васильевич отменил автоматы? — спрашиваю я, отрываясь от перечня тем на экране.
— В смысле? — удивляется Гущин и недоверчиво сводит брови. — Всей группе, или только нам троим?
— С чего бы он стал отменять только нам? — допытывает Яся.
— Ну... Селезень и Саша, как бы выразиться...
— Птицы разного полёта, — обобщаю и получаю два смешка в знак одобрения. — Если дело и правда в неприязни ко мне, то она распространилась на весь поток и, боюсь, на последующие курсы тоже, — объясняю парню, глаза которого застыли в непредвиденном шоке.
— У тебя есть час, — кивает Яся и указывает ему на место в конспекте, с которого ему следует начать ускоренную подготовку.
Именно поэтому шестьдесят минут перетекли в девяноста, что привело к нашему опозданию на зачёт. Может, именно тогда всё и решило сломаться?
С другой стороны, зачёт мы всё же получили. И этот факт удивляет меня не только потому, что Гущин вытянул ту единственную тему, которую успел выучить за эти полтора часа в библиотеке, чему моя удачливость может лишь позавидовать. Поразительнее стало то, что Селезнёв не спорил со мной во время ответа, как случается всякий раз, стоит мне открыть рот. Хотя я была уверена, что «Песнь о Нибелунгах» в очередной раз станет нашим камнем преткновения, и потому ни на секунду не переставала вытирать вспотевшие ладони о брюки.
— Неплохо, — сухо ответил он, выводя заветное слово в моей зачётке. В эту минуту, кажется, у меня даже перехватило дыхание — настолько непривычным показался его снисходительный тон.
А затем внезапно затянувшийся экзамен стал причиной, по которой наша троица позже всех явилась на собрание университетской газеты. Пробравшись на задние ряды, Яся достала блокнот с конспектом, я открыла файл на ноутбуке, а Гущин же решил довериться собственной памяти, которая никому другому уверенности не внушала.
— В план на следующий месяц не хватает ещё двух статей, — объявляет главный редактор, приглаживая светлые, почти белоснежные волосы. — Стажёры, где интервью об общежитиях? — обращается к Ясе и Никите. Второй чуть не роняет карандаш, который перекатывал между пальцев, и тут же выпрямляется на стуле.
— Осталось совсем немного... К концу недели закончим, — с улыбкой отвечает Гущин, и по изменившемуся лицу Морозовой я догадываюсь, что у них готов максимум заголовок.
— К концу недели — это когда? — спокойно уточняет главный.
— В пятницу, — быстрее отвечает Никита.
— Ладно, но, если не успеете — снимаем, — кивает редактор. — Богданов, подключись к ним, проверь информацию, — просит сидящего рядом старшекурсника. — Инга, Кристина — с вас визуал, — добавляет и переходит к следующей теме.
В помещении не больше пятнадцати человек, но я ощущаю себя крохотной деталью в запутанном механизме, работающем без перерыва. Все вокруг гудят, делятся идеями, и я словно нахожусь здесь и параллельно где-то очень далеко. Прикладываю все усилия, чтобы не отставать от разгорающихся дискуссий. Мысленно пинаю себя, когда собственная голова заводит в глубь других, тяжёлых мыслей.
Обсуждение затягивается на добрые тридцать минут, и лишь в конце редактор вскользь упоминает о литературной колонке — тестовом нововведении этого года, над которым работаю я и ещё один старшекурсник с издательского дела. Только для него это лишь дополнительная работа, а для меня — шанс задержаться в газете дольше, чем на пробный месяц.
— Я посмотрел статью... потенциал есть, — комментирует главный, собирая вещи. — Подчистите начало, уберите процентов двадцать воды и подумайте над заголовком, — обращается к нам. — Тогда, может, и возьмём, — добавляет и покидает кабинет.
Стресс с выдохом выходит из моих лёгких, лишь когда в помещении остаёмся мы втроём. Яся с Никитой спорят над собственной статьёй, пока я наспех складываю вещи и закрываю вкладки в ноутбуке одну за другой.
Нужно поторопиться, если я хочу успеть...
Перемещаю курсор к кнопке выключения, но глаза падают на календарь в углу рабочего стола, и пальцы зависают прямо над клавиатурой.
Неужели прошло уже два месяца...
Чувствую, как каждый орган начинает сжиматься, и жмурюсь, когда становится слишком больно. Скорбь проходится по телу осязаемой дрожью, и мне приходится сделать несколько глубоких вдохов. Когда и это не спасает, резко захлопываю ноутбук и с вещами вылетаю из кабинета в прохладный тёмный коридор. Шагаю наугад, заворачивая в поворотах, будто намеренно теряюсь в лабиринтах университета. Хочу сбежать от страшной мысли, повторяющей «её больше нет».
Не замечаю, как дорогу вдруг застилают слёзы. Возможно, всё полетело насмарку как раз когда я врезалась во внезапно открывшуюся дверь. С трудом подняв глаза, обнаружила сердитого преподавателя, кажется, даже не удивлённого нашей встречей.
— Леонова, вы-то мне и нужны, — прерывает тишину Селезнёв, рывком поправляя развязанный галстук.
Я лишь шмыгаю носом и потираю ладонью наверняка раскрасневшийся лоб, молча глядя на него, так и застывшего в дверном проёме. Однако он, видимо, даже не обратил внимание на моё состояние.
— У меня на днях состоялся диалог с коллегой из независимой газеты, — продолжает, и сигаретное дыхание проходится по моему лицу, заползая в нос, отчего лишь сильнее хочется закашлять. Я слушаю его вполуха, цепляясь за собственные мысли. — Они находятся в поиске молодых голосов...
Слеза стекает в уголок губ, и я снова думаю о Кате.
Уже два месяца я не разговаривала с ней...
— ... новые перспективы.
Я больше не узнаю от неё новых фактов о Барби...
— Каждый квартал они...
Боже, я так и не отменила нашу запись к парикмахеру на конец года...
— В общем, я предложил вашу кандидатуру.
Что?
—Что?
Селезнёв переводит на меня раздражённый взгляд и после глубокого выдоха выдаёт краткое содержание предыдущего монолога:
— Вы интересует возможность пройти стажировку в настоящей газете? А не в нашем... подобии, — спрашивает с прищуром, даже не пытаясь скрыть неприязнь к университетской прессе.
Кажется, он считывает моё затянувшееся молчание как слабое согласие, потому как продолжает:
— Поймите правильно, вы мне не нравитесь, — сухо отрубает, и какая-то истерическая усмешка почти слетает с моих губ.
Он даже не попытался завуалировать, смягчить... соврать в конце концов.
— Я успела... догадаться, — отвечаю и прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы не рассмеяться ему в лицо. Его неприязнь не заметит разве что слепой.
— Но, в отличие от вас, я могу разграничить профессионализм и личные... отношения, — выгибает бровь. — И способен признать, что в ваших текстах есть что-то... настоящее, — замечает, отсылаясь к статье, которую я отправляла вместе с заявкой в студенческую газету. Одним из этапов была комиссия преподавателей, в которую входил в том числе Селезнёв. И если до этого момента я удивлялась, как он допустил моё прохождение, то теперь задумываюсь... А не он ли стал причиной, почему меня взяли?
Должно быть, слёзы окончательно затекли в мозг, если он придумывает такое...
— До качественных публикаций вам, разумеется, ещё далеко, — тут же реабилитируется преподаватель, входя в свой привычный режим несдержанной критики. — Нужно поработать над структурой, цепляющими заголовками и, конечно же, уменьшить количество воды... Вам свойственно придаваться размышлениями, — продолжает разбирать по крупицам мои профессиональные недостатки, явно испытывая наслаждение, находя новый.
— Но...? — спрашиваю, не сформулировав вопрос. Просто захотелось наконец его прервать.
— Вы можете быть именно тем, что они ищут, — спокойно произносит Селезнёв и протягивает мне визитку. — Гарантий нет. Но предлагать дважды не стану.
Всё ещё дрожащими пальцами я забираю карточку у него из руки и рассматриваю белые буквы на тёмно-синем фоне. Сначала он не занижает мне отметку на зачёте, потом предлагает стажировку...
Может, два месяца назад мир действительно рухнул, и я оказалась в какой-то параллельной вселенной?
— Подумайте до конца следующей недели, — добавляет преподаватель, застёгивая кожаный портфель. — В январе я объявлю об этой позиции остальным, — бросает и наконец выходит из дверного проблема, заставляя меня подвинуться.
Коротко кивнув, я продолжаю рассматривать визитку, пока Селезнёв уходит в глубь коридора. Надпись на картонке смешивается в неразборчивое пятно, и я пытаюсь собраться с мыслями. Они то и дело возвращаются к дате в календаре, упрямятся какому-либо движению.
Стажировка в настоящей газете... Я должна радоваться? Волноваться? Звонить им прямо сейчас?
Не знаю, сколько стою на месте... Может, как раз в этот момент и потеряла ту самую важную минуту.
Когда из кабинетов выходит группа студентов, наконец делаю первый шаг по направлению к холлу. Медленно плетусь, раздумывая над словами Селезнёва, часть которых всё ещё не укладывается в голове, словно проходит проверку на подвох.
Почему я? Какая ему выгода?
И когда мозг перебирает все возможные варианты, то всё же доходит до тех, которых я боялась озвучить даже внутри него.
Что, если ты провалишься? Окажешься недостаточно хороша? Может, Селезнёв просто решил поиздеваться? Ты ничем не лучше других...
Толпа в холле затаскивает меня в свой круговорот, и мысли начинают ударяться о чужие руки, спотыкаться о неуклюжие ноги и цепляться за болтающиеся рюкзаки. Вихрь затягивает меня в гардероб, и с горем пополам я оказываюсь на свежем воздухе.
Делаю первый вдох, захватывая в нос несколько снежинок, и выпускаю пар изо рта.
Всё будет хорошо.
Эта фраза стоит даже на заставке телефона, наложенная на коллаж фотографий со всеми, кто мне дорог, но всё равно с трудом прибирается в сознание, когда экран загорается от входящего звонка. Я беру трубку лишь спустя несколько гудков, пытаясь привести в норму собственное дыхание.
Он не должен переживать за меня.
— Откуда ты знал, что я уже освободилась? — спрашиваю самым бодрым голосом, на который способна.
— Ко мне нагрянула икота, — слышится шутка на другом конце, но в его голосе совсем нет смеха.
Конечно, не в этот день...
И отчего-то мне сразу стало стыдно за каждую сегодняшнюю улыбку.
— Намекаешь, что в перерывах я думаю только о тебе? — пытаюсь разрядить обстановку, но и у самой слабо получается держаться. За последний час насыщенность дня успела смениться несколько раз, и теперь я отчаянно ищу подходящее настроение.
— Если так, то ты совсем не отдыхаешь, ангел, — отвечает Алекс, и я всё же позволяю губам ненадолго растянуться от его голоса.
Я думаю о тебе даже тогда, когда мыслям в голове не хватает места.
— Кажется, время в последнее время играет против меня, — бормочу в трубку, перебегая дорогу на догорающий зелёный. Машины сигналят вслед, но мне и так приходится бороться со снегом, летящим прямо в глаза, пока сумка соскальзывает с плеча, а телефон так и норовит выскочить из замёрзших пальцев.
— Не может быть, чтобы оно переметнулось в противоположную команду, — подбадривает Алекс, и я радуюсь, что он не видит, как мне приходится скользить по заснеженной дороге.
— Может, я его чем-то обидела, — отвечаю, поглядывая на часы в экране телефона. Минуты убегают быстрее, чем я успеваю спохватиться.
Поезд уедет через полчаса, а я ещё не забрала сумку с вещами! Сворачиваю во дворы и ускоряю шаг, надеясь, что тренировки с Лерой не прошли зря. Хотя горящие лёгкие заставляют меня сомневаться...
— Знаешь, — вдруг слышится в трубке, — иногда мне кажется, что время вообще очень неразборчиво, — говорит Алекс, и я отчего-то останавливаюсь. — Даже с теми, кто его ценит, — добавляет, и воздух задерживается в моих лёгких.
Становится так тихо, будто все звуки разом затаили дыхание. Я смотрю, как снежинки ложатся на белый слой асфальта, и возвращаюсь к мысли, которая душила мне в здании университета. Она снова утяжеляет сердце, выманивает несколько слёз из ещё не высохших глаз, и голова опускается под весом этих сложных чувств.
— Я тоже скучаю по ней... — шепчу в телефон.
Какими крошечными, недостаточными кажутся эти слова! Они не вмещают и сотой части того, что творится внутри нас обоих. Но в голову не приходит ничего лучше, будто в этом уже нет никакого смысла.
— Я знаю... — выдыхает Алекс, и мне кажется, боль в его голосе почти дотрагивается до меня ледяными пальцами.
Трачу ещё несколько минут на молчание и заставляю себя двинуться дальше. Начинаю рассказывать про зачёт, студенческое собрание, умалчивая лишь о предложении Селезнёва, над которым собираюсь раздумывать всю предстоящую ночь дома.
Родные стены всегда подсказывают самые верные ответы.
Забалтываю Алекса какими-то неважными вещами в попытке вытянуть хотя бы пару секунд его смеха, и параллельно добегаю до общежития. Хватаю сумку, оставленную прямо у дверей, и мчусь к вокзалу. Слушаю про его тренировки и снова почти решаюсь напомнить: он может всё это бросить. Теперь его ничего не держит...
Честно говоря, в глубине души я была уверена, что он не появится в академии уже спустя несколько дней. Но Алекс не просто остался, а занимается ещё более усердно, чем до этого, судя по его расписанию. И если бы в его голосе звучала хоть капля радости от этих занятий, я бы всё поняла, но... Мне кажется, он окончательно охладел к футболу. Лишь изредка в нём просыпается намёк на былой энтузиазм, когда он рассказывает о своей детской команде. Всё остальное, боюсь, перестало приносить ему даже малейшую радость.
Но я не знаю, что от него останется, если он бросит даже это...
— Ты можешь... — набираю в лёгкие кислород, последние крохи которого потратила на то, чтобы добежать от остановки до вокзала. — Ты мог бы подумать над тем, чтобы заняться тренерством... — предлагаю с особой осторожностью. — И тогда, предположим... бросить академию. Или перевестись на другую специальность, — произношу на одном дыхании и поднимаю голову на светящееся табло. Оно так и рябит обилием направлений, и целую секунду я мечтаю, чтобы там оказалось что-то наподобие «Райское место»: где все, кого я люблю, могли оказаться рядом, а не быть разбросанными по разным точкам этого... и какого-то другого мира.
Может, эта секунда и стала той, которую всё же нельзя было упускать. Потому как в следующее мгновение Алекс произносит:
— Я лучше останусь. Так будет... Так будет правильно.
Правильно для кого?
Но я не успеваю даже понять, что он имеет в виду, когда слышу гудок, эхом разлетающийся по вокзалу. А затем наблюдаю, как строчка с поездом в город М. исчезает не только с табло, но и с перрона.
Я не успела...
Сердце так бешено колотилось всё это время, что сейчас, кажется, и вовсе остановилось. Кладу трубку быстрее, чем успеваю договорить «извини», и не моргая смотрю, как мой билет домой уезжает без меня. Сумка с вещами падает на заснеженную землю, и я даже не убираю с лица прибитые ветром волосы. Они хотя бы скроют слёзы.
Замираю на месте до тех пор, пока желтовато-белый свет состава окончательно не размывается в глазах.
Ты опоздала. Ты его подвела.
В голове начинает закручиваться мысленный вихрь, и я делаю глубокий вдох, чтобы разогнать страхи по углам будто бы веником. Унимаю дрожь в руках, поднимаю сумку и начинаю делать единственно верное в сложившейся ситуации — думать над решением. Отбрасываю тройку бесполезных вариантов и останавливаюсь на том, что ещё может сработать в предновогоднюю неделю.
Сжимаю ручку сумки и быстрым шагом отправляюсь в подземный переход. Семеню к противоположной стороне вокзала, проталкиваясь сквозь толпы людей, как и я спешащих домой на праздники. В носу смешивается аромат свежих пирожков с повидлом, ещё не завявших от холода цветов из прилавка, пива из пластмассовых стаканчиков, мужского пота и метро. Оглядываюсь по сторонам в поисках указателей и чуть не пропускаю поворот, зацепив сумкой неуклюжего прохожего.
Спустя десять минут оказываюсь на станции с микроавтобусами. С трудом нахожу нужный и ещё столько же умоляю водителя подвезти меня хотя бы стоя. Усатый коренастый мужчина косится на переполненный салон, но в конечном итоге соглашается на мою просьбу. Следующие полтора часа, которые тянутся словно разогретая карамель, я еле удерживаюсь за скрипучий поручень на резких поворотах и впервые благодарю свой невысокий рост за то, что не приходится сгибаться вдвое. К сожалению, несчастному парню рядом так не повезло. Маршрутку трясёт сильнее, чем вещи в пустом барабане стиральной машины, и я чувствую себя тем самым затерявшимся носком, который никак не найдёт себе места и постоянно прилипает к дверце. Стараюсь не думать о том, как вспотела спина в тяжёлом пальто душного салона и просто пытаюсь дышать.
Когда транспорт наконец останавливается, я с трудом могу переставлять застывшие ноги. Прикладываю последние усилия и почти готова выбросить тяжёлую сумку в ближайший сугроб, но сдерживаюсь, добираясь с ней прямо до школы. Прячу её прямо в гардеробе, помня ещё самые потаённые уголки, и поднимаюсь по лестнице в актовый зал.
Уже давно большинство мероприятий проводят в фойе, всё чаще изощряясь над его украшением. Именно поэтому мало что могло привести меня в это помещение этим декабрьским вечером. Но я продолжаю перешагивать ступеньки, не оставляя себе времени на передышки.
Потому что этого времени совсем не осталось.
Осторожно нажимаю на ручку и раскрываю деревянную дверь, стараясь не скрипеть. Прохожусь взглядом по переполненному залу в попытке выловить два лица, но вижу лишь затылки.
Отпускаю эту затею и облокачиваюсь на стену позади рядов, так и не выровняв дыхание.
— У тебя теперь ангина, срочно выпей витаминов! — долетает до моих ушей. Убираю прилипшие к лицу волосы и поворачиваюсь к сцене.
Миша склонился над девочкой в костюме лисы и, поправляя белый медицинский колпак, осматривает пациентку. Затем выслушивает жалобы от других животных, раздаёт советы... Играет так естественно, будто в нашем доме ежедневно открыт ветеринарный пункт. Я и не замечаю волнения на его лице, о котором он говорил вчера перед сном. Мне даже пришлось поставить телефон заряжаться, чтобы дослушать его переживания.
И внутри меня загорается гордость. Восхищение младшим братом, который пошёл в свой страх, кажется, победил его почти не глядя. Радость за его успех.
И стыд. Вязкий противный ком обволакивает все эти чувства, потому что я не успела.
Обещала приехать раньше и поддержать. Дала слово, что буду сидеть в зале и смотреть только на него. Чтобы он в любой момент мог найти меня глазами и удостовериться «я рядом, всё в порядке».
Я его подвела.
Мне не хватило всего минуты. В какой момент я её потеряла?
На экзамене? После собрания? За разговором с Алексом? По пути на вокзал или пока бежала к школе?
А может, два месяца назад... Вдруг в тот день смерть забрала не только Катю, но и нашу способность верить, что жизнь может продолжаться? Что её ещё как-то можно спланировать, предугадать, подстроить.
Что нам ещё хоть что-то подвластно.