Глава 19. Алекс
— Осталось две минуты! — доносится из кухни, почти заглушая телевизионный шум.
— Заканчиваем, — отвечает Миша и убирает в сторону новую настольную игру, которую распаковал ещё день назад, найдя подарок раньше времени. Кубик залетает прямо под стол, но никто не торопится его поднимать. Время и так поджимает.
— Ставлю таймер, — командует Сашин папа и фиксирует фотоаппарат на деревянной полке. Кажется, это давняя семейная традиция Леоновых — увековечивать момент загадывания новогоднего желания. Якобы так оно наверняка исполнится.
Может, именно поэтому мои никогда не сбывались?
Смотрю, как стрелка на часах приближается к последней минуте, и протягиваю Саше спички. Одним движением она отряхивает короткое бордовое платье, а затем забирает с края стола упаковку с бенгальскими огнями. Раздаёт каждому по одному и спешит поправить младшему брату рубашку, идеально попадающую в тон её наряду. По-видимому, этот цвет должен принести удачу в следующем году. Именно поэтому Сашина мама надела похожую юбку, а нам с её отцом повязали галстуки в тон.
Остаётся тридцать секунд, и суматоха в комнате достигает какого-то апокалиптического размера: таймер на фотоаппарате зависает, Мишин бенгальский огонь никак не хочет зажигаться, Сашина мама где-то потеряла свою записку с желанием, а куранты вот-вот начнут свой отсчёт.
— Посмотри под тарелкой!
— Я как раз доставала её оттуда!
— Тогда на кухне!
— Несла в руках...
Записка внезапно нашлась в кармане Мишиной рубашки, но никому уже нет дела, как именно она там оказалась.
— Десять!
— Девять!
Бумага дружно поджигается, буквы по очереди превращаются в огненное месиво и стремительно опускаются на дно бокала с шипучей жидкостью.
— Пять.
— Четыре.
Щёлк.
Звук затвора предшествует бою курантов, и пять рук дружно тянут бокалы друг к другу, наполняя комнату звоном стекла. Шампанское щиплет горло, а во рту начинает горчить, когда недогоревшая бумага попадает на язык вместе с пеплом.
— С новым годом! — восклицают все, кроме нас с Сашей: она пытается дожевать листок с собственными желаниями, который своим размером напоминал средневековый свиток, и я наливаю ей стакан сока, чтобы смягчить этот неприятный процесс.
— Спасибо, — бормочет она, зажмуривая глаза. Кажется, я даже замечаю, как бумага проходит сквозь её горло и царапает изнутри.
— Их, вроде как, принято сжигать до конца, — слабо улыбаюсь, поглаживая её по спине. Пальцы спотыкаются о край бархатного платья и собирают мурашки на её коже. В последнее время она вздрагивает от всякого моего прикосновения, и я гадаю: это потому, что они стали такими редкими, или теперь она тоже боится, что каждое может стать последним?
— А, это наша семейная традиция, — комментирует её отец и спешит проверить снимок. Протягивает нам глянцевый квадрат в белой рамке, на котором силуэты расплылись и обрезались по пояс, и наискосок от меня вырывается громкий женский смех.
— И это тоже... традиция, — сквозь улыбку произносит Сашина мама, разглядывая фотографию, а затем убирает её в альбом к остальным, и я замечаю целую страницу схожих смазанных снимков. Все они, вероятно, сделаны в такой же спешке, как сегодня, но от этого кажутся лишь ещё более живыми.
Чего таить, весь этот дом напитан жизнью. Я понял это ещё до того, как ступил на его порог. Это чувствуется в каждом предмете, стоящем на своём месте, в каждом движении людей, бережно хранящих его тепло.
Как можно потерять такое место...
А в праздничные дни помещение не просто оживает... Зайдя днём в гостиную, я будто оказался в новогоднем чёрно-белом фильме. Но не из-за отсутствия красок, одна ёлка в углу способна осветить целую улицу. Мне показалось, что каждый миллиметр дома пропитан трепетом... и сказкой. На ели не нашлось ни одной одинаковой фигурки: каждая хранит какую-то уникальную историю. Деревянную лошадку состругал их дедушка, который и построил дом; стеклянную балерину привезла бабушка, которая всю жизнь увлекалась искусством; тряпичного медведя Миша забрал из поездки с детским лагерем. Бумажные гирлянды, свисающие прямо с потолка, Саша с братом клеили две прошлые ночи, устроив себе марафон новогодних мультфильмов. И, похоже, для обоих это стало способом хотя бы временного примирения.
Ведь после спектакля Миша впервые объявил сестре молчанку, из-за которой на ту напала бессонница и даже вернулся один из тревожных приступов, в который она и позвонила мне...
— Подарки, подарки! — подпрыгивает Миша, игнорируя желание отца в третий раз произнести поздравительную речь.
— Ты же знаешь, они появятся под ёлкой только утром. — Его мама пытается унять хотя бы часть детской энергии, но сталкивается с ещё большим всплеском эмоций.
— Но так не честно!
— Полностью согласен, — отвечает ему отец и театрально прикладывает ладонь к груди в знак одобрения. Но ни от кого не ускользает его ироничный тон, так что Миша продолжает настаивать на своём:
— Ну может... если я нашёл этот...
Он не унимается и начинает заглядывать за шторы, поднимать подушки с дивана, открывать ящики в шкафу. Перерывает половину комнаты в поисках затерявшихся подарков, пока взрослая часть, едва скрывая усмешки, наблюдает за его безуспешным осмотром.
— Я знаю, они должны быть здесь...
Родители переглядываются с Сашей, и я запоздало догадываюсь, какая часть подарка будет вручена Мише прямо сейчас. Пока они отвлекают сына, мы поднимаемся на верхний этаж и забираем коробку, спрятанную в пыльный подкроватный угол — не самое опрятное, но вполне надёжное место.
— Думаешь, ему понравится? — с сомнением спрашивает Саша, округляя встревоженные лесные глаза. Боюсь, после Мишиной забастовки она лишь сильнее старается угодить младшему брату.
Хочет, чтобы всё стало, как раньше.
И я так хорошо помню это чувство, что мне остаётся только приобнять её за хрупкие плечи и поцеловать в макушку. Запах ванили уже смешался с ароматом мандаринов, заполнившим весь дом. Её тонкая рука обвивает мою талию, а вторая удерживает небольшую упакованную коробку.
Всё кажется таким нормальным...
— Думаю, после такого подарка он уже не уснёт до утра, — успокаиваю её, произнося вслух лишь это.
Это лишь иллюзия.
Молчу о том, как тепло и одновременно больно находиться в кругу её семьи, когда мы спускаемся по скрипучим ступенькам. С какой скоростью врезается в память Катин смех, закладывающий уши своей громкостью, когда Миша улыбается при виде нового подарка. С какой силой сжимается сердце, когда не в её в детских руках оказывается плюшевая собака с письмом в лапах.
Сжимаю челюсть и сдерживаю слёзы, дурацкий солёный привкус которых уже вызывает отвращение. Я бы закупорил железы в глазах, лишь бы они переставали появляться так часто.
Я так устал от них...
— Это... не может быть! — настороженно восклицает Миша, и я изо всех сил смещаю свой фокус.
Он медленно проходится глазами по записке, сверяясь с сестрой взглядом после каждого слова. В недоверии он поворачивается к родителям, и те лишь одобрительно кивают, не тая улыбок.
Целых полгода Миша упрашивал их завести собаку: обещал выгуливать перед школой, убирать, когда та будет проказничать, дрессировать и даже ходить за кормом. Ни одна попытка не увенчалась успехом, и малыш, кажется, отложил эту мечту в дальний ящик. Пока за дело не взялась сестра. Уговорила родителей, составила расписание для всей семьи по уходу за животным и даже попросила приют оформить официальное приглашение для брата на встречу с четвероногим другом.
— После праздников поедем выбирать тебе собаку, — объявляет Саша, с надеждой глядя на брата.
— Нет, — серьёзно качает головой тот, и все взгляды резко устремляются в его сторону. Несколько секунд тишины кажутся слишком напряжёнными, чтобы встревать, но Миша вдруг прерывает её новым объявлением: — Не мы будем выбирать. Она сама должна нас выбрать, — отрезает и поднимает на нас свои влажные глаза. — Это самый-самый лучший подарок, — заключает ребёнок и бежит в объятия родителей, а затем и сестры. — Спасибо.
Праздник каким-то образом становится ещё более семейным, и я в который раз убеждаюсь, как легко Леоновы разделяют любовь. Подарок, который предназначался только Мише, сделал счастливее каждого, кому он дорог, в том числе и меня. Я прохожусь ладонью его по голове, когда тот протягивает мне своё письмо, и на крохотное мгновение вдруг забываю, что не имею права на это счастье.
Оно всегда разбивалось, попадая ко мне в руки. И сейчас я снова не могу рисковать, когда на кону стоит такое ценное место. Защитить Сашу — вот что осталось мне из всех смыслов жизни.
Он не сможет забрать их все.
— Нам, наверное, пора, — прерывает оживлённую беседу Саша, поглядывая на часы. Стрелки на жадно забирают минуты в только начавшемся году. А я, словно Золушка, и забыл, как быстро карета должна превратиться в тыкву.
— Ты можешь остаться, — повторяю ей то, что говорил уже около сотни раз.
В конечном итоге, только я подписался на его условия.
— Могу, — соглашается Саша, и камень с моей души готовится упасть. — Но я пойду, — добавляет она, оставляя груз лежать на том же месте. В зелёных глазах столько уверенности, что я просто не способен отказать или переубедить её.
В последнее время, кажется, вообще соглашусь на что угодно, лишь бы не становиться причиной её тревог и даже грустного настроения. Веду её состояние, как футбольный мяч, прямиком к воротам, не позволяя себе просчитаться с траекторией.
У меня не осталось права на эту ошибку.
Без лишних слов мы собираемся и уже спустя полчаса оказываемся в машине, которая приехала минута в минуту. Отец явно не намерен ждать ещё дольше. Водитель молча везёт нас в сторону центра, и мы наблюдаем за уличными салютами из окна салона.
Саша заворожённо смотрит на эти огни, то ли восхищаясь, то ли чтобы отвлечься от дороги, а мои глаза никак не могут оторваться от неё... Сопротивляюсь этому странному ощущению внутри, будто даже взглянув на неё, я смогу причинить какой-то вред. Что само моё существование ставит под угрозу её собственное счастье, а она этого даже не знает. Слежу за тонкими пальцами, теребящими край серого пальто, и понимаю, что боюсь дотронуться.
Я должен уберечь её. Хотя бы её, раз не смог...
— Что ты загадал? — спрашивает Саша, поворачиваясь в мою сторону. Находит лесными глазами мой удивлённый взгляд и продолжает разглядывать лицо, ища в нём ответ. — Знаю, нельзя рассказывать, чтобы сбылось, но... — запинается она, переплетая наши пальцы. Тепло проходится по коже, просит остаться внутри, но я знаю, что это несправедливо, слишком эгоистично.
Я могу лишь любить её в ответ, но не имею права на её чувства. Иначе это будет означать, что я позволил себя жить дальше.
— Твоё желание... Оно было не для тебя, так? — уточняет, кивая в такт словам, словно заранее знает ответ.
Мне нет смысла упираться её правде, но я всё равно пытаюсь. Чтобы не расстраивать? Не портить праздник? Не затягивать её в свои тяжёлые мысли?
Похоже, в последнее время я слепо следую за голосом, повторяющим «так будет лучше для неё».
— Думаю, в твоём списке наверняка нашлось место для желания за меня, — уклоняюсь, сжимая её ладонь.
— Я так и думала, — медленно заключает она, не отрывая взгляда. Чувствую себя разложенным под микроскопом и тут же стараюсь скрыть все неприятные стороны. Проблема лишь в том, что Саша давно знает о каждой из них. И почему-то всё ещё остаётся со мной... Я её совсем не заслуживаю. — Знаешь, мне этот праздник всегда представлялся даже важнее дня рождения, — вдруг размышляет она, переводя взгляд на снегопад за окном машины. — В эту ночь кажется, что все пытаются начать с чистого листа. Хотят забыть старые обиды, попытаться стать хотя бы немного лучше... — бормочет, мотая головой. — И каждый год я пишу один и тот же список. По желанию за каждого, кто мне дорог, — признаётся, снова поворачиваясь ко мне. Замечаю, как её черты лица становятся серьёзнее, и пытаюсь разгадать клубок запутанных мыслей. — В этом году было на два больше... — поднимает глаза, в которых бесспорно читаются наши с Катей имена. — И только когда я «по традиции» начала давиться бумагой, вспомнила, что ни разу... не записала там желание для себя, — заканчивает и сводит брови, словно эта мысль в голове причиняет физическую боль.
— Мы можем загадывать желания друг за друга, — пытаюсь успокоить и сжимаю её ладонь, заглядывая внутрь встревоженного леса. Оттенки в зелёных глазах перемешались, сбиваясь в вихрь вслед за рассуждениями.
— Да, но... — запинается Саша, а затем переводит взгляд на край пальто, словно ищет стабилизацию для мысленного хаоса. — Почему мы последние люди в собственной голове?
Вопрос ударяется о стены тихой машины и повисает в салоне в ожидании ответа. Саша продолжает молча смотреть на край пальто, будто безуспешно перерывает каждый угол в голове, а я не понимаю, почему она вдруг задумалась об этом, если всегда будет занимать первое место. По крайней мере, для меня.
— Потому что всегда есть кто-то важнее, — говорю ей, перетягивая внимание.
Но её, кажется, совсем не устраивает мой ответ.
— А мы... когда-то будем важны? — не унимается и снова мотает головой.
Что же в ней творится?
— Ты важн...
— Для себя, — прерывает и поднимает голову. — Когда мы будем важны для самих себя? — повторяет громче, чем планировала, потому как сразу прикрывает рот и бросает взгляд в сторону невозмутимого водителя. — Извини, — тут же выдыхает, но от меня не ускользает, как эта мысль всё ещё донимает её. — Не будем портить праздник, — выдавливает усмешку и переводит разговор к брату и его подарку.
Саша умудряется продержаться с улыбкой на губах вплоть до момента, когда мы поднимаемся на верхний этаж стеклянного многоэтажного здания. Не выдаёт волнения, когда мы выходим из гардероба в нарядную толпу, во всю празднующую только наступивший год. Большая часть, ожидаемо, игнорирует музыку, доносящуюся со сцены украшенного зала ресторана, и продолжает обсуждать рабочие планы даже в эту ночь. Кто-то поглощает изысканные блюда со щедро накрытых столов, а кому-то было бы интереснее в кругу своих ровесников, но родители не давали им права выбора.
— Надеюсь, мне ничего не подмешали в бокал, и это действительно вы! — слышится со стороны, и оба наших взгляда устремляются к девушке в самом блестящем наряде, который лишь сильнее отливает на фоне новогодних огней.
— Ты тоже здесь?! — удивляется Саша, заключая подругу в объятия, и я выдыхаю от осознания, что смогу оставить её в надёжных руках.
— К сожалению, да, — усмехается Лера, перехватывает два бокала с шампанским у официанта и тут же вручает нам. — Местный дресс-код, если хотите, — объясняет и проводит нам краткую экскурсию, не сходя с места. — Вот к этой компании пышноволосых дам советую подойти за свежими сплетнями, — указывает в самый пёстрый угол помещения. — За тем столом осталось ещё пару муссовых пирожных с шоколадом и вишней, могу урвать, если не боитесь бесповоротно влюбиться, — продолжает перечислять. — Вот туда советую даже близко не ходить, съедят заживо, — кивает в сторону группы мужчин в костюмах, и мои глаза тут же находят знакомые грубые черты лица. Что ж, мне снова в самое логово. — Зато здесь вас ждут самые адекватные разговоры во всём ресторане, не пожалеете, — подмигивает девочке из детской зоны и отпивает из бокала. — Ну что?
— Оставайся с Лерой, — поворачиваюсь к Саше, пока та не вздумала пойти со мной. Я согласился взять её только потому, что знал, как ей не по душе нахождение меня и отца в одном пространстве. Но вести её прямиком к нему...
У меня нет столько сил, чтобы её сберечь.
— А ты? — недоверчиво сводит брови, выискивая глазами моего отца.
— Справлюсь, — киваю в ответ. — Эту роль я играю не первый год, ангел, — добавляю и быстро прикасаюсь губами к её лбу. Сердцебиение учащается даже от такого мимолётного контакта, и я напоминаю ему, что теперь это его редкая привилегия. Сразу же разворачиваюсь и спешу раствориться в толпе, чтобы быстрее добраться до него.
За десять шагов до встречи спина натягивается как стальной трос. За пять чувствую песок в горле и делаю глоток из бокала, отставляя его на ближайший стол. За один шаг нога повисает в воздухе, на секунду задерживает меня в этом моменте «до». Словно её что-то останавливает. И вдруг я чувствую неподъёмный вес усталости на плечах, скопившейся там за все эти годы. Он тянет к земле, просит прекратить, сбросить его с себя... Но я не могу.
Поворачиваю голову к каштановым волосам в другом углу помещения: кудри подпрыгивают в такт быстрым шагам, спешащим вслед за подругой. Бордовое платье развивается от сквозняка, а лесные глаза то и дело бегают по залу, вероятно, в поисках меня.
И мне не нужно повторять, ради кого я делаю этот окончательный, почти невыносимый шаг.
Мой последний смысл. Ради неё я сделаю ещё сотню, даже если буду способен всего на один.
— А вот и он, — звучит справа, и тяжёлая рука с глухим хлопком ложится мне на плечо.
Время снялось с паузы и закрутилось с удвоенной силой: натянутые улыбки, льстивые комплименты, их дурацкие вопросы, мои заученные ответы, фальшивый смех и слова, слова, слова. Среди бесконечных разговоров нет места для правды, и я гадаю, как им не становится душно от такого количества наигранных диалогов. Каждый спрашивает о достижениях, но почему-то все они присваиваются моему отцу. Все жмут руки, словно выражают уважение, но повторяют ему «прекрасное воспитание» и «вы постарались на славу», будто я очередной его проект. Невидимый поводок тянется сквозь весь зал, пока мы не оказываемся у открытой террасы.
— Думаю, это отличный повод поднять бокалы за наш новый проект, Владимир Алексеевич, — усмехается Лерин отец. — Надеюсь, в следующем месяце мы с вами всё же сможем убедить администрацию в его прибыльности, — добавляет с нескрываемым удовольствием, и звук ударов стекла проясняет мой уставший мозг.
Что за...
— Новый проект? — полушёпотом спрашиваю у отца, поворачиваясь в сторону, пока его «коллеги» продолжают какую-то напыщенную болтовню. Кулаки сжимаются раньше, чем следует его ответ.
— Ещё ничего не решено, — сухо отвечает он, отпивая из бокала. — И говори только тогда, когда мы договаривались.
Ярость с бешеной скоростью доходит до каждого моего окончания, и ни один глубокий вдох не улучшает ситуацию.
— Ты обещал, — сквозь зубы выговариваю каждое слово, останавливая себя от желания прижать его к стене. — Я выполнил каждое проклятое обещание, — продолжаю закипать, чувствуя, как фразы обжигают рот. — Какого чёрта?! — срывается с губ, но его рука уже вцепилась в мою рубашку и вытащила на балкон.
Мороз ударяет в лицо, но я не чувствую холода. Кожа горит так, будто внутри разбушевался целый вулкан.
Я её не спас. Снова не спас.
— Остынь, и тогда мы сможем продолжить разговор, — только и бросает отец, со всей силы сжимая запястье. — И не глупи, — сдавливает руку и бросает взгляд в зал, намекая на Сашу.
Он заходит внутрь, оставляя меня на пустой террасе, и я почему-то не спешу за ним. Не могу даже сдвинуть с места застывшее тело, которое вдруг затряслось то ли от холода, то ли от этого внутреннего ощущения, что моя последняя надежда рухнула.
Я делаю всё, что в моих силах, и этого всегда недостаточно. Мне никак не удаётся спасти тех, кого я люблю. И все они страдают лишь потому, что любят меня в ответ.
Мысли тут же возвращаются к Кате, и я не сразу понимаю, почему щёки становятся мокрыми. Спешу вытереть их рукавом чёрной рубашки, когда из дверей выглядывает рыжая копна волос.
— Эй, — заходит Лера, ёжась на зимнем воздухе. — Если хочешь сбежать, то здесь немного высоковато, — усмехается, оттягивая рукава тёплой накидки, и опирается на перила, усыпанные свежим снегом.
— Где Саша? — резко спрашиваю и разворачиваюсь в сторону зала, но Ковалёва тут же спешит меня успокоить.
— Вызвалась спасти меня от разговора с братьями. Так что твой папаша до неё не доберётся, — выдыхает и мельком оглядывает меня, словно оценивает масштаб катастрофы. — Всё ещё пытаешься уберечь её от всего подряд, Эдвард? — спрашивает и выгибает бровь.
— С каждым разом у меня это всё хуже выходит, — выдыхаю и зачем-то облокачиваюсь на перила рядом с ней. Холод понемногу остужает кожу и позволяет дышать, но злость внутри уже заняла своё место, сжимая каждую мышцу.
— Она не... — запинается Лера, и это внезапно заставляет меня удивиться. — Слушай, она не твоя сестра, — произносит она, и вовсе не собирается останавливаться, как делает каждый, касаясь этой темы. — Я тебе соболезную, правда. И то, что я скажу дальше, возможно, прозвучит дерьмово, но... Её не вернуть. Даже если ты повесишь на Сашу маячок, будешь стелить солому перед каждым её шагом и держать за руку на всех поворотах... Это не вернёт твою сестру, Алекс, — поворачивается ко мне и, кажется, впервые не пытается пошутить. — Тебе сейчас кажется, что больше нет смысла, если и её теперь нет. И ты можешь перестать стараться, но... — Голубые глаза вдруг сверкают зелёным оттенком, словно Катя кивает в ответ её словам. — Это никак не вернёт её к жизни, поверь, — выдыхает Лера и опускает голову.
Эта речь, возможно, должна бы разозлить меня, но, к собственному удивлению, изо рта доносится лишь вопрос о её бабушке:
— Сколько её уже нет?
— Пять лет, — отвечает Ковалёва, сильнее кутаясь в накидку.
— И как ты... Как смирилась с тем, что её нет?
— Никак, — произносит с горькой усмешкой. — Иногда по привычке начинаю звонить ей, а затем... Глупо, но я мечтаю просто позвонить ей. Спросить совета, рассказать о моём дне, услышать новую шутку. Поговорить ни о чём, — признаётся, глядя в даль. — Знаешь, иногда ловлю себя на мысли, что забываю её голос, или как она смеялась...
Забыть Катю? Кажется, я не переживу, если из памяти ускользнёт хотя бы фрагмент.
— И как этого... избежать? — спрашиваю, чувствуя отчаяние в собственном голосе.
— Наверное, говорить о них, — пожимает плечами Лера. — Мне кажется, люди продолжают жить, пока мы о них рассказываем. Делимся их историями, задерживаем их в этом мире.
— Поэтому постоянно повторяешь её шутки? — осознаю и ловлю непроизвольную улыбку на своём лице.
— Именно, — кивает Ковалёва и бросает взгляд на зал позади нас. — Ну и ещё они здорово бесят отца, — усмехается и поправляет медные волосы.
— Да уж, — выдыхаю, глядя на непрекращающиеся салюты в далеке. — Я бы тоже с радостью побесил их обоих, если бы не этот чёртов проект, — бормочу, но слова долетают до Ковалёвой быстрее ветра.
— Какой проект? — удивляется она, и только тогда мне приходит в голову, что она даже не в курсе.
Видимо, всё же не все отцы любят шантажировать собственных детей.
— Тот, где они хотят снести весь жилой район вместе с Сашиным домом, чтобы построить ТЦ, — признаюсь, сжимая ладонями холодные перила. Замёрзший металл покалывает пальцы, но это хотя бы удерживает моё равновесие от разрастающегося гнева.
У него не получится добраться до неё.
Ковалёва удивлённо наклоняется ко мне в попытке вытянуть подробности, но голос позади заставляет нас резко обернуться.
— Он хочет снести мой дом?
Но каким-то образом, ему всегда удаётся.