Глава 17. Алекс
Зима ещё никогда не была такой холодной. Кажется, вместе с лобовым стеклом машины замёрзли и мои руки, не отпускающие руль, хотя двигатель заглушен четверть часа назад.
Нужно идти.
Снова прокручиваю в голове план, состоящий всего из трёх пунктов: зайти в квартиру, забрать вещи, выйти как можно быстрее. В последний раз переступить порог мнимого дома.
Хватит тянуть.
Выбираюсь, и дверь хлопает на весь комплекс, эхом разносится по открытой парковке — заезжать на подземную не имеет смысла. Ноги тормозят прямо у входа, подчиняясь старым рефлексам. Они не были здесь с самого лета...
С удивлением замечаю, что всё осталось прежним: деревья высаживали словно под линейку, на плитке фойе не видно ни одного следа от обуви, а к кнопкам лифта, кажется, вообще никто не прикасался — настолько они блестят. И всё та же искусственная тишина. Где споры склочных соседей? Шум детей на лестничной клетке? Вой собаки, которую хозяин оставил одну ещё ранним утром?
Отсутствие звуков лишь сильнее давит своим одиночеством, и я спешу достать связку из кармана джинс. Чем скорее я разберусь с этим, тем...
Щёлк.
Ключ прокручивается слишком легко. Надавливаю на дверь, и та открывается без особых усилий, даже не скрипит.
Неужели прогадал со временем?
Хочу сделать шаг назад, отменить решение, но чёрный угрюмый силуэт уже выходит из-за угла гостиной и застывает посреди прихожей. Это последний человек, которого я надеялся встретить. Что звучит слишком абсурдно, учитывая, что теперь только он и живёт здесь.
Мы смотрим друг на друг будто с разных граней вольера, не двигаемся, решая, на чьей стороне хищник. И пока он проходится по мне каким-то затуманенным взглядом, я присматриваюсь к почти допитой бутылке в его левой руке. Затем отвожу глаза на расстёгнутый костюм, мятую рубашку и развязанный галстук.
Нет, сейчас это не вольер с кровожадным животным, каким он казался мне с самого детства.
— Сын? — произносит он скрипящим голосом, отчего всё внутри щемит. Не потому, что я поверил в слово, которым он назвал мне впервые за последние десять лет. Или вдруг проникся состраданием к его фальшивой игре.
Сердце разрывается по одной единственной причине — её не стало из-за него. Из-за какой-то дурацкой подписи, которая стоила целой жизни. И я ненавижу его каждым своим органом.
Нет, моя нога больше не переступит этот порог.
Подрываюсь и направляюсь в комнату, проходя мимо его осунувшегося тела, которое приземлилось на подлокотник дивана, и нос улавливает резкий запах алкоголя. От него всегда разило этим ароматом, но в слабых, даже ненавязчивых количествах. Как уже въевшийся в кожу одеколон. И в детстве мне казалось, именно так должны пахнуть все взрослые.
— Александр...
Отец попытался ухватиться за рукав пальто, которое так и осталось на мне, но я лишь дёргаюсь, отдаляюсь от его прикосновений и почти впечатываюсь в стену. Тело до сих пор мгновенно реагирует на его поднятую руку и сразу же ищет укрытие.
От некоторых привычек не избавляет, кажется, даже время.
— Не надо делать вид, что ты ещё имеешь право обращаться ко мне, — отрезаю, подходя к шкафу с документами. Рывком распахиваю дверцы и начинаю разгребать бумаги, но все они будто специально сложены вразнобой. Счета, чеки и неразборчивые письма чужим поспешным почерком. Кажется, там мелькают мои инициалы, но всё меркнет, когда я замечаю документ, где выведено Катино имя, и кулак сжимается сам собой. Пальцы содрогаются так сильно, что бумаги чуть не падают на тёмное ковровое покрытие.
— Это они? — спрашиваю чужим истошным голосом. — Из-за них перенесли её операцию?! — кричу и трясу документами перед его лицом. Не понимаю, как оказался так близко.
Отец поднимает на меня тяжёлые веки, и я вдруг замечаю, как он постарел. Это выдают не морщины на лбу или внезапно появившаяся тень седины, а глаза. Их чёрный омут больше не кажется мне устрашающим. Скорее просто жалким.
— Я тоже потерял её, — вдруг врезается в тишину, и на секунду моё тело замирает. Всматриваюсь в его неподвижное лицо со сдвинутыми на переносице бровями, влажными глазами и едва заметно дрожащими губами... Тут же зажмуриваюсь и мотаю головой, чтобы прогнать лживую картину. Я знаю его настоящего.
Это монстр, который не способен на скорбь. Всё это не больше, чем двуличная попытка удержать меня на поводу. Он даже ни разу не навестил её.
Он не заслуживает даже её упоминания.
— Не смей. НЕ СМЕЙ, СЛЫШИШЬ? — срываюсь и держусь за бумагу, которая останавливает мой кулак от встречи с его челюстью. — Ты не потерял... Ты её УБИЛ, — горло царапает последнее слово, но я произношу его вслух.
Ведь это правда.
— Не говори так... — звучит почти как просьба, но я не слушаю эти приторные речи, которые лишь сдирают кожу слой за слоем.
— Почему? Потому что это рушит твой идеальный портрет? — делаю ещё шаг и оказываюсь лицом к лицу с создателем моей чёрной дыры. — Боишься потерять свой драгоценный статус, если все узнают, какой ты на самом деле? — извергаю слова, не сдерживая голоса. — Мне плевать, ясно? Ты всё у меня отнял. ВСË! — то, что давно сидело внутри, начало прорываться сквозь сжатые связки. — И знаешь что? Я бы молчал, — выдыхаю лишь для того, чтобы снова наполнить лёгкие. — Я и молчал! Все эти годы, как слепая собака, следовал твоим указаниям. Потому что ты обещал. ТЫ ДАЛ СЛОВО, ЧТО ОНА БУДЕТ ЖИТЬ! — выкрикиваю мысль, которую он повторял из раза в раз. Которой держал на привязи, помыкал каждую удобную секунду. Я отпечатал эти слова в собственном сознании как напоминание и обращался всякий раз, когда силы хотели меня покинуть. Когда сбежать было единственным позывом, я снова и снова проговаривал их в уме.
Но сейчас... Они стали невесомыми, потеряв весь смысл.
— Врачи сделали, что смогли, — шепчет лживое оправдание, словно действительно верит, что в этом нет его вины.
— Но не ты! — кричу с отвращением и бросаю бумаги ему в лицо. Листы ударяются о каменную челюсть и рассыпаются на диван с холодным шелестом.
— Прекращай, — резко прерывает он и поднимается с места, отставляя бутылку. Алкогольное дыхание бьёт в нос, и я продолжаю выжигать глазами его лицо.
— Иначе что? ЧТО ЕЩË ТЫ МОЖЕШЬ СДЕЛАТЬ?! — Слова отбиваются от пустых стен и влетают в меня звонкой пощёчиной. — У меня больше ничего не осталось, — почти шепчу, чувствуя горький привкус правды в каждой букве. — И ты не сможешь сделать мою жизнь ещё хуже... — заканчиваю и разворачиваюсь к выходу.
Крепкая рука тут же хватает меня за запястье и не отпускает, даже когда я пытаюсь вырваться. Под алкоголем он всегда был сильнее.
— Ты не бросишь всё, над чем работал столько лет! — кричит знакомый командный голос, а в чёрных глазах закручивается вихрь.
Вот теперь я узнаю родного отца.
— Хочешь проверить? — провоцирую, но никак не выберусь из хватки. — Я заберу свои вещи, выйду за порог и поеду в академию, чтобы отчислиться, — перечисляю и наблюдаю, как темнеет его небритое лицо.
— И что дальше? — процеживает сквозь сжатые зубы. — Упустишь единственный шанс построить успешную карьеру? Я не так тебя воспитывал.
— Воспитывал? — вырывается почти со смехом. — Ты манипулировал, шантажировал, угрожал...
— Потому что не хотел, чтобы ты вырос слабаком! — перебивает и ещё крепче сжимает моё запястье. Рука уже онемела, и я больше не чувствую жгучей боли. — Только так из тебя можно было что-то сделать, и я сделал! В одиночку растил из сопливого мальчишки мужчину, только чтобы он отплатил мне... чем? Наглостью? Беспочвенными обвинениями?! — сокрушается он, почти выплёвывая слова. — Так что ты не посмеешь разрушить всё, над чем я так упорно трудился, — бросает вызов прямо в глаза, и я замечаю, как краска притекла в его лицо, очертила каждый острый угол.
Нет, он совсем не изменился.
— Это больше не тебе решать, — отрезаю и наконец вырываю руку из его пальцев. Сдерживаюсь, чтобы не дотронуться до побелевшей кожи. — Мне теперь нечего терять, — говорю напоследок и резко иду к выходу.
Не слышу, как он бормочет что-то мне в след, потому как ноги ведут в место, которое ещё хранит её остатки. И я намереваюсь забрать их с собой.
Стою на пороге своей комнаты, но никак не могу войти, словно невидимая стена преграждает путь. Что-то не так. Начинаю осматривать помещение, и ловлю себя на мысли, что время внутри будто осталось в капсуле: плед свисает с одного угла кровати, пижама так и валяется на кресле, а книга на столе, кажется, открыта в том месте, где я остановился её читать. Меня здесь ждали...
Он меня ждал.
Трясу головой, чтобы выбить эту невозможную мысль.
Пересилив себя, всё же ступаю внутрь и теряюсь в поисках ценных вещей: открытка от Кати на день рождения в виде коллажа, который она доклеивала в последние минуты, судя по остаткам клея на картоне; «Хроники Нарнии. Серебряное кресло» в красном переплёте с золотистой рамкой, которую я обещал принести после операции, но на самом деле купил весь цикл ещё летом; несколько предметов мебели для кукольного дома, которые я начал делать в Сашином гараже.
Моих вещей здесь почти нет, а она снова повсюду, хоть ни разу и не бывала в этой комнате... Это была её суперспособность — оставлять след везде, где о ней хотя бы подумали.
Как мир теперь будет существовать без такого дара?
Застёгиваю рюкзак и в последний раз осматриваю серые стены. За последние полгода я ни разу не вспомнил об этом месте с чувством тоски или ностальгии... Кажется, последний раз встречался с этими ощущениями на деревянном крыльце старого дома: вещи были уложены по коробкам, отец сидел за рулём машины, а я смотрел под ноги, не понимая, почему должен уезжать? Как возможно, что завтра мне не удастся поиграть в классики на мощёной плиткой дорожке к заднему двору? Кто присмотрит за моей грушей, которая ещё совсем не окрепла? А главное — не будет ли дому теперь одиноко, если он вдруг станет пустым?
Но меня никто не спросил, а после этого и вовсе перестал...
Похоже, я даже забыл, что когда-то имел мечты. Такое случается, когда ты становишься чьей-то марионеткой. Однако затем одна мечта всё же смогла пробиться, и я бы променял даже свою жизнь, лишь бы вернуть её...
Но моя душа, видимо, не по вкусу самой смерти.
Она явно знает толк в людях, если среди всех решила выбрать именно тебя.
Мысли рисуют лицо Кати, и я тут же сдерживаю слёзы, появляющиеся всякий раз, как она становится слишком реальной. Не хочу, чтобы в этом тёмном отравленном месте оставались хотя бы воспоминания о ней.
Быстрым шагом направляюсь к входной двери, когда спина натягивается струной, а волосы на затылке с осторожностью приподнимаются. Каждая мускула напрягается, и я втягиваю воздух, но тот уже пропах раздражающей рецепторы горечью.
— И куда ты теперь? — слышится спокойный холодный тон, за которым следуют медленные уверенные шаги. Поворачиваю лишь голову и убеждаюсь — от прежнего жалкого отца не осталось ни грамма, будто он наконец смыл весь грим и снова предстал со своим истинным лицом.
— Не твоё дело, — отрезаю, но продолжаю рассматривать его внезапно разгладившиеся морщины, ровную осанку и слабую, почти прозрачную ухмылку.
Именно она заставляет всё тело сжаться, а ноги впечататься в землю. Я слишком хорошо знаю, что она означает.
Но ведь у него больше нет козырей...
— Я сам догадаюсь, — прерывает он мои размышления. — К ней, как там её... Александра, кажется. Как она поживает? — спрашивает, и я лишь сильнее сжимаю скулы, прячу каждую эмоцию. — У её родителей, если не ошибаюсь, дом в частном секторе? Неподалёку от школы, так? — продолжает единоличный разговор, но я никак не могу разглядеть ход его мыслей.
Он не может ей навредить. Не может.
— Как это касается тебя? — выделяю последнее слово с нескрываемым презрением.
— Больше, чем ты думаешь, — бросает и уходит в глубь коридора, направляясь в кабинет.
Забросил удочку и ждёт, что я приползу. Снова и снова находит мои слабые места.
Ненавижу его за то, что каждый раз ему это удаётся. И себя за то, что так плохо их скрываю.
Но, сделав выдох, я всё же поддаюсь. Ступаю к его двери, как послушный щенок, которым он меня считает. Потому что, если дело касается тех, кого я люблю, собственная гордость уступает дорогу чувству долга.
Останавливаюсь на пороге, не имея ни малейшего желания оставлять свои следы на его территории. Кожаное кресло, тёмное дерево и чёрные шкафы окружают его надменную фигуру, которая руководит этим пространством. Язык не поворачивается назвать его отцом, поэтому просто спрашиваю «что ты задумал?».
А в голове крутится лишь одно слово — Саша. Он её не тронет.
— Ты так и не научился управлять своими эмоциями, — усмехается, усаживаясь за стол с грудой бумаг. — И в этом ещё одна твоя слабость, — добавляет и перебирает документы. — Как мальчишка, спешишь показать всем свою обиду, боль... привязанность, что ещё хуже, — декларирует, словно даёт наставления. — Мы — это наши раны, уж тебе бы стоило понять.
— Раны есть у каждого, — бормочу себе под нос.
— Но побеждает лишь тот, кто научился их скрывать, — отвечает он, протягивая к концу стола документы. Ждёт, когда я подойду, и мне приходится принять правила. Ради Саши.
— Что это?
— Новый проект, — объясняет, уже не пряча улыбку, в которой нет ничего добродушного. Это оскал хищника, который нашёл приманку для своей добычи. — Стадия переговоров с администрацией в самом разгаре. И, будь уверен, при должном давлении подпись будет стоять уже к концу года.
— Какое отношение к твоему проекту имеет Саша? — спрашиваю сухим голосом, который сопротивляется логичным мыслям. Не хочу им верить. Снова попадаться в эту ловушку.
Но в глубине души уже догадался, что моя клетка захлопнулась ещё несколько минут назад.
— Ты знаешь, как редко можно встретить место, которое бы подходило под застройку по каждому из параметров? Это уникальный случай, — рассуждает, намеренно не приближаясь к ответу. — В ситуации с торговым центром это и транспортная и пешеходная досягаемость, близость к жилым районам, визуальная доступность...
— Можно без лекций? — перебиваю, вглядываясь в бумаги. Но я слишком далёк от его бизнеса, чтобы разобрать хоть слово в этой печатной бюрократии.
— В этом городе есть лишь один район, который соответствует каждому требованию, — заключает он и смотрит на меня с выражением окончательной победы.
Потому что не трудно догадаться, о каком месте идёт речь.
Сашин дом.
Дом, где она выросла. Где живёт её семья, друзья и соседи. Из которого она с таким трудом уезжала учиться, и куда спешит каждые свободные выходные.
И он разрушит его и всё вокруг, лишь бы насолить мне. В очередной раз продемонстрировать, на что он способен.
— Чего ты хочешь? — спрашиваю в ту же секунду.
— Даже не подумаешь? — провоцирует, выгибая бровь.
Какое время на рассуждение мне может потребоваться, если речь идёт о Саше?
— Твои условия, — уточняю, не отводя взгляда. Улыбка расплывается по угловатому лицу, и я убеждаюсь: именно этого вопроса он и добивался.
— Всё те же, — с самодовольным лицом отвечает, откидываясь на спинку кресла. — Академия, учёба и карьера, — перечисляет, словно складывает достижения на воображаемую полку.
— Хорошо, — отрезаю без лишних раздумий.
В академии каждый день может стать последним, если не следовать...
— И не вздумай играть со мной, — прерывает мои мысли, словно уже прочитал каждую. — Отчислят — и подпись будет стоять здесь уже на следующий день, — тычет в документ.
И снова я оказываюсь в его ловушке, в которую захожу добровольно. Ничего не отвечая, разворачиваюсь к выходу, когда слышу:
— Однажды ты скажешь мне спасибо.
Смех почти подкатывает к горлу от этого бреда. Да я скорее вырву себе язык, чем произнесу такие слова в отношении этого подонка. Хочу повторить свои мысли вслух, но изо рта вылетает лишь давнее желание:
— Я надеюсь, ты не доживёшь до этого момента.
Почти прохожу коридор, когда до меня доносится отчётливое «посмотрим», и я спешу убраться из квартиры, пока не стало слишком тошно.
Плетусь к машине, не в силах сдержать дрожь в руках.
Каждый раз я снова и снова запутываюсь в его сети, как глупая муха, которая недооценивает своего хищника. А он то и дело смачивает меня ядом, заворачивая слой за слоем, пока от меня уже ничего не останется.
Кажется, Катя бы точно нашла выход. Придумала бы, как от него избавиться. Ведь она была защитой от моих кошмаров.
Но теперь, когда её нет, их больше некому удерживать.