Глава 14. Алекс
[ОСЕНЬ]
Понедельник
Раньше, когда я ещё боялся боли, меня пугала её сила. Казалось, чем больнее, тем хуже. Ещё немного — и точно не выдержу.
Сейчас же...
Я думаю, все, кто говорит «время лечит», нагло врут.
Оно не исцеляет, а загоняет в ловушку. Растягивает боль, чтобы та не казалась такой устрашающей. Наматывает из неё приторный ком сахарной ваты.
И ты то и дело пережёвываешь её, глотаешь сквозь слёзы, но она остаётся. Липнет к зубам, оседает на дёснах, забивается в щели. И вот уже невозможно представить себя без неё.
Теперь боль навсегда остаётся с тобой.
Она стала частью тебя.
Она стала частью меня.
Вторник
— Зачем нам столько бегать? — жалуется Паша, поравнявшись со мной и Беловым. Его светлые лохматые волосы оттеняются синей спортивной формой, а страдание на детском лице лишь подчёркивает сырую ноябрьскую погоду.
— Чтобы не откинуться к середине первого тайма, — грубо бросает Дэн и подталкивает его на следующий круг. — Думаешь, Месси столько жаловался?
— Ну я же не Месси, — упирается парень.
— С таким настроем и не станешь, — рявкает Белов, и ребёнок громко выдыхает, прежде чем продолжить движение.
Свисток. Пора менять направление.
Ещё больше уставших возгласов, но Дэн усмиряет их одним взглядом. Дети продолжают бежать, даже если их ноги уже заметно заплетаются. Кто-то даже умудрился рассмеяться на всё поле.
Именно этот смех, живой и искренний, вынуждает меня развернуться.
— Расставлю снаряжение, — говорю Белову и ухожу к инвентарной.
Выношу мячи, распределяю конусы, обновляю бутылки с водой. Пробегаюсь по плану занятия, который оставил на скамье Тимошин. Уже несколько недель он появляется лишь в начале и конце тренировки, наслаждаясь лишним свободным часом.
«Можешь взять ещё неделю, съездить домой» всплывают в памяти его слова. Кажется, я отказался, даже не дослушав.
Домой?
У меня его больше нет. Ведь она была домом.
Ехать к отцу?
Нет, Саша не простит, если меня заберут за нанесение тяжких телесных повреждений. А именно это и случится, попадись он мне на глаза.
Больше некуда идти. Хотя и здесь, собственно, ничего не держит...
Жёлтые жилетки соскальзывают на газон, и приходится собирать их поштучно, чтобы заодно пересчитать. Забираю столько же красных и отношу команде.
Останавливаюсь возле Белова и наблюдаю, как парни бегут с высокоподнятыми коленями. Они похожи на неуклюжих лошадей, и картина вызывает улыбку. Внутреннюю, конечно же, — мышцы лица отрицают само существование этого действия.
Дэн косится на меня, но продолжает молчать. Поначалу пытался вывести на разговор, но, видимо, догадался, что это не мой способ справляться с болью. Теперь он стал чаще бормотать что-то под нос. Наверное, не терпит тишину в нашей комнате. Я же вернулся к ней, как к старой подруге. Хотя и он иногда подолгу смотрит в одну точку, нацепив наушники, будто прокручивает в голове одну и ту же сцену.
— Ай, нога...
Крик с другого конца поля переключает наше внимание, и я не замечаю, как уже несусь к источнику звука. В несколько шагов оказываюсь возле светловолосого Паши, упавшего на землю, и становлюсь на одно колено. Тот с трудом сдерживает слёзы, вцепившись в голеностоп, и не поднимает голову.
— Больно? — Глупый вопрос, но я всё равно его задаю. Паша только усиленно кивает и прикусывает губу. — Здесь? — спрашиваю и дотрагиваюсь до наружной стороны лодыжки. В ответ получаю те же всхлипывания.
— Чёрт, связки? — слышится сверху, и я быстро поднимаю голову. Возле нас уже собралась целая команда, а из лица Дэна ушла вся краска. Конечно, Тимошин не похвалит нас за травму во время тренировки.
— Похоже на растяжение, — спокойно говорю и перевожу взгляд на таких же испуганных детей. Те начинают шептаться, но главное — вдруг могут перестать чувствовать себя безопасно рядом с нами. — Ничего страшного, — успокаиваю всех разом и снова смотрю на Белова. — Продолжай тренировку, я разберусь, — говорю строгим тоном и, дождавшись его кивка, возвращаюсь к Паше.
Тот крепко держит меня за руку, так что кисть начинает неметь. Быстро осматриваю его голень, не нахожу отёка и предлагаю встать. Поднимаю под руки и с дополнительной опорой веду к медпункту. Нога хромает, но медленными шагами мы кое-как удаляемся с поля. Команда поглядывает с тревогой и интересом, но Дэну всё же удаётся заполучить их внимание.
— Не спеши, — говорю Паше, когда мы скрываемся от посторонних глаз. Старался замедлить его и на поле, но парень сквозь зубы шагал напролом.
— Я не хотел, чтобы они видели, — признаётся он, поднимая на меня заплаканные глаза.
— Что ты подвернул ногу? — недоумеваю я. — Такое с каждым может случиться.
— Что мне больно, — возражает он и сжимает челюсть. — Что я слабак, — добавляет с ощутимым признаком обиды.
Паша продолжает перетаскивать больную ногу, и даже, кажется, ослабил на мне свою хватку. А я пытаюсь вспомнить, что именно видел на поле. И как произошло это «случайное» падение...
— Ты вовсе не слабак, — говорю парню самым серьёзным тоном, на который способен.
— Но я заплакал! А мужчины не плачут.
Неужели нас воспитывал один человек?
— И пошёл дальше, — объясняю, пока он шмыгает носом. — На это нужно иметь много сил, — добавляю и помогаю ему взобраться по ступенькам. — Люди плачут не потому, что они слабые, а потому, что живые. Слёзы вроде как... индикатор чувств, понимаешь? Иногда боли или горя. А порой это наши невысказанные просьбы и обещания. Но есть ещё слёзы счастья — когда, например, забиваешь заветный гол, и вся команда бежит тебе навстречу... Поэтому не стоит держать их внутри. Так лишишь себя всех чувств. Даже самых хороших, — рассказываю, пока мы идём к кабинету.
Кажется, Паша даже забывает на время о своей ноге, настолько внимательно слушает, отвечая короткими кивками. И когда я передаю его медсестре, в голове крутится последняя, невысказанная мысль.
Бывает, мы плачем вовсе не за себя. А за тех, кто больше не может этого сделать.
Среда
Саша: «Как твой день?»
Алекс: «Не отличается от предыдущих. Учёба и тренировки».
Алекс: «Расскажи лучше, статью приняли?»
Саша: «Результаты только завтра. Но там слишком много конкурентов — целый факультет журналистики».
Алекс: «Неважно, если ты среди них».
Саша: «Я не расстроюсь, если не попаду в газету».
Алекс: «Кажется, мы договаривались не лгать, ангел».
Саша: «Расстраиваться и впадать в депрессию — разные вещи:)».
Алекс: «Это точно...»
*тишина*
Саша: «В эти выходные я поеду домой».
Саша: «Ты... может, со мной?»
Алекс: «Не хочу мешать. Тебе нужно повидаться с семьёй».
Саша: «Тебе тоже...»
Алекс: «У меня её нет». *удалить
Саша: «Родители будут рады, если ты заедешь. И Миша. И я...»
Алекс: «Я не уверен, что смогу выдержать эту поездку. Не затянуть вас в свою тоску. Улыбаться твоей семье». *удалить
*тишина*
Алекс: «Хорошо».
Саша: «Правда?»
Алекс: «Только правда, ангел».
Саша: «Тогда... выполнишь ещё одну просьбу?»
Алекс: «Какую?»
Саша: «Перестань притворяться, что ты в порядке. И ответь, наконец, на мой звонок».
Четверг
Кабинет заполнился студентами, а мне всё ещё кажется, что вокруг ни души. Другие люди будто остались где-то на периферии, уступая место притупляющему чувства белому шуму. Теперь без него не обходится ни одно действие и сопровождается каждая мысль. Даже зрение начало поддаваться его влиянию: осматриваю по сторонам плакаты с мышцами человека, но они будто находятся в расфокусе. Взгляд цепляется лишь за ненавистные белые стены, и я снова оказываюсь в коридоре больницы.
В последнее время постоянно существую там, параллельно с этой жизнью.
— Сегодня продолжаем разбирать опорно-двигательный аппарат, — слышится у доски, но моё внимание не задерживается на словах преподавателя.
Мысли вообще перестали действовать структурно, кружась в собственном хаосе. Жужжат, как надоедливые мухи, скопившиеся вокруг одной единственной заповеди:
Её больше нет. Её больше нет. Её больше нет.
Ненавижу их за это напоминание.
За то, что это оказалось правдой.
— Эй, — толкает мой локоть Белов. Я даже не заметил, что он сидит рядом. — Кузнецов вчера звонил, — продолжает полушёпотом, но мы и так достаточно скрыты за широкими спинами впереди. — Просит в выходные сыграть за сборную. На открытии нового спортивного комплекса, — говорит и выгибает бровь. Будто я с радостью должен принять внезапное предложение.
— Спасибо, я пас, — отказываюсь и разворачиваюсь к доске, но Дэн оттягивает рукав моей чёрной толстовки. Приходится уделить ему ещё несколько минут.
— Ты не понял, — возражает он, не обращая внимания на лекцию. — Кузнецов. Просит, — членораздельно проговаривает Белов, а его бровь изгибается ещё сильнее.
— У меня планы, — отрезаю, вспоминая обещание Саше.
— Какие?! — взрывается Дэн, и даже шёпот не спасает нас от посторонних глаз, искоса наблюдающих за разгорающимся спором. — Наматывать круги по полю? Молча лежать на кровати? Прятаться в книгах, которые передаёт Леонова? — спрашивает без остановки. На последнем пункте я, кажется, не скрываю удивления на лице, и он добавляет: — Убирай телефон, чтобы я не видел её пропущенных. Ты как-то обещал не ранить её, забыл? — Снежный ком вырывается из Белова с нарастающей силой. Не уверен, слушает ли кто-то ещё лекцию, кроме самого педагога. — Не хочешь делиться со мной — плевать, твоя жизнь. Но о ней ты подумал? — извергает, не зная, что Саша — мой последний оплот. Мысли о ней и есть моя гравитация. Иначе чёрная дыра уже давно затянула бы меня. — Прекращай вариться в своём дерьме и вылезай на поверхность. Кузнецов просит помочь. Мы будем на матче, — отрезает Дэн, и я почти ощущаю, как от ярости у него брызжет слюна. — Ты ему тоже обязан.
Обязан?
Я был обязан Кате, и не справился.
Может, если бы я остался... не уехал, не принял предложение Кузнецова... Если бы не бросил её, находился рядом, вовремя заметил все симптомы. Есть вероятность, что сейчас она была бы жива.
Обязательства не привели ни к чему хорошему — я подвожу каждого, кому их даю. Пожалуй, пора с ними завязывать.
Поднимаю голову на Белова, чтобы высказать все эти мысли, но его взгляд буравит меня напролом. В нём обида за Сашу, Кузнецова, за себя... И чувствую, как ответственность за них ложится мне на плечи неподъёмным грузом, который я всё равно потяну. Они ведь не должны страдать из-за меня.
Это лишь моё горе.
— Хорошо. Я буду, — говорит за меня чертовская усталость. И я уже не сопротивляюсь.
С каждым днём мне всё яснее видится лишь одно — согласиться намного проще, чем объяснять.
Пятница
— Ничего, что я уехала без тебя? — полным беспокойства голосом спрашивает Саша, пока я обездвижено смотрю на открытый шкаф. — Пары отменили, и нам с девочками удалось забрать три последних билета... Конечно, стоило сначала написать тебе, но решать нужно было быстро... Все хотят попасть завтра на ваш матч, и я...
— Всё в порядке, — обрываю её, и даже в динамике чувствую частое дыхание. — У нас всё равно была тренировка, — говорю, и рука тянется к толстовке и джинсам. Сумка валяется посреди пустой комнаты, и за время нашего разговора я даже не заполнил её дно. Не знаю, чем.
Белов же еле застегнул свою перед отъездом сегодня утром, чуть не выломав замок. Странно, но я ожидал, что после вчерашнего он не будет разговаривать ещё несколько дней. Но после тренировки он чуть ли не вприпрыжку направился в комнату, мигом собрал вещи и, — надеюсь, мне показалось, — насвистывая что-то весёлое под нос, поспешил на вокзал.
Кажется, я так и остался под впечатлением, если до сих пор не сдвинулся с места.
— Доберёшься на машине? — осторожничает Саша.
Её голос дёргается, и я знаю: она думает о том же. Я не садился за руль с вечера, как вернул её с похорон.
Не знаю, как она тогда не выпрыгнула из салона, а продолжала держать меня за плечо всю дорогу до общежития. Не помню ни светофоров, ни поворотов, ни как довёз нас до города... За рулём был не я — все демоны разом накинулись на управление. Превышали скорость, подрезали другие машины... Выпускали мою злость.
Я знаю, что ей было страшно. Но Саша не сказала ни слова.
Она сильнее меня в тысячу раз, мой ангел.
А я повёл себя как безответственный дурак. Подвергнул риску самое дорогое, что у меня осталось. Кажется, тот день так сильно размыл грань между жизнью и смертью, что я не понял, как одной ногой почти переступил черту.
Спустя неделю я не смог дотронуться до ключей от машины, когда пришло время ехать к ней. Думал о них, оставшихся на тумбочке, запрыгивая в уходящий вагон поезда. По дороге с вокзала. Под протекающей крышей её общежития.
— Алекс? Что ты здесь делаешь? — Кто-то дотронулся до моего рукава. Под осенними каплями узнаю Ясю, выходящую из дверей.
— Я... — запинаюсь, словно кто-то выдернул меня из другой вселенной и переместил сюда. — Приехал к Саше, — отвечаю, оглядывая девушку. Судя по торопливым движениям, она опаздывает на встречу. Но при виде меня Яся складывает зонт и заводит нас внутрь здания.
— Она сказала, ты ... — бормочет что-то себе под нос, усаживая меня на холодное кожаное кресло под сонным взглядом пожилого вахтёра. Тишину фойе прерывает только звук матча в его телефоне. — Ладно, жди здесь, — выдыхает девушка и убегает по лестнице.
Только сейчас понимаю, что так и не написал Саше. Она думала, я не приеду...
В последние дни кажется, что тело существует отдельно от сознания: я выполняю действия, не отдавая отчёта; забываю, зачем приходил; подолгу смотрю в пустоту. Или мне кажется, что впереди ничего нет... Никак не могу собраться воедино. Кажусь себе измятым листом бумаги, который настойчиво и долго пытались сложить в какую-то фигуру, но затем вдруг забросили на полпути и выбросили схему.
Звук каблуков по плитке снова вырывает меня из транса: Яся спускается и быстро кивает, выбегая на улицу. Не успеваю проследить, как другие шаги привлекают моё внимание.
Я поднимаюсь с кресла ещё до того, как вижу их обладательницу. Саша выходит из коридора и резко останавливается, будто перед ней призрак. Осматривает меня, но не решается подойти.
Мы не говорим «привет», лишь смотрим друг на друга.
Её волосы растрёпаны и собраны наспех в низкий пучок, который так и норовит распуститься, а под глазами заметны тёмные круги, и она пытается стереть их рукавом моей толстовки. Похоже, она стала ей велика ещё на один размер.
Сердце подталкивает меня вперёд остатками сил — и я делаю шаг. Она делает пять.
Тонкие руки обвивают мою талию, не обращая внимания на промокшую куртку. Притягивают к себе, будто хотят убедиться, что это действительно моё тело стоит перед ней. Рюкзак, который всё это время был в моей руке, с грохотом падает на землю, и я обнимаю её.
Моя Саша.
Ванильный запах заполняет лёгкие, когда мой нос добирается до её волос. Глубоко вдыхаю и прижимаю её к грудной клетке. Словно это заполнит пустоту. Прохожусь ладонью по острым плечам, скрывающимся под плотной толстовкой. Она кажется ещё более хрупкой, чем была всего неделю назад.
Слышу, как она втягивает носом воздух, и приподнимаю её лицо за подбородок. Заглядываю в лесные глаза, и боль смешивается с потерянным чувством возвращения домой.
Теперь они только её.
Вижу, как она старается не плакать. Хотя сам не могу остановить внутренний водопад слёз. Он уже успел омыть сердце со всех сторон и, похоже, не собирается прекращаться.
— Ты приехал, — только и произносит Саша, формируя голос из глухого шёпота. Смотрит на меня с той же тоской во взгляде.
Только когда она пытается улыбнуться, перешагивая сквозь скорбь на лице, я вспоминаю, чего её лишил.
Свет, тепло и счастье — вот чем она была. Она теряет это всё из-за меня.
Всё это не должно повториться. Это только моя боль. И она не должна узнать всю её тяжесть.
— Алекс? — слышу в телефоне и тут же дёргаюсь. Одежда соскальзывает на землю, и я оглядываюсь по сторонам: та же холодная комната, пустая сумка на полу и её голос на другом конце.
— Конечно доберусь, ангел, — вспоминаю вопрос и отвечаю, вкладывая в голос всю бодрость.
Не втягивай её.
— Ладно, — немного погодя, выдыхает Саша. Хочу добавить, что ей не о чем переживать, но не успеваю: — Ты... — запинается она, словно решает, стоит ли произносить. И я снова хочу ударить себя за то, что ей приходится подбирать фразы, слишком долго думать над словами, чтобы не ранить меня.
Она не знает, что это уже не может сделать больнее.
— Говори, — произношу с неожиданно лёгкой усмешкой. Кажется, мне уже действительно всё равно, о чём она попросит — я не стану упираться.
Что угодно, лишь бы она не страдала за меня.
— Можешь не отключать меня, пока будешь ехать? — просит Саша, и я чувствую, как она тут же жалеет о сказанных словах. Хочет забрать обратно и делает вдох, но я не позволяю.
— Я готов слушать тебя до конца своих дней, — отвечаю, и настоящая, искренняя улыбка срывается с моих губ.
Это правда. Её голос похож на источник жизни.
Именно поэтому я так упорно старался избегать его весь этот месяц.
Не уверен, что заслуживаю его. Что имею право существовать, когда её не стало.
Суббота
Пот стекает с волос прямо на лоб. Воздух кажется таким густым, что его приходится силой проталкивать в лёгкие. Слышу, как Белов кричит кому-то «пас» и ведёт мяч по направлению к воротам соперника.
Кузнецов сказал, что матч — просто показательное выступление для администрации города. Продемонстрировать спортивный комплекс, осветить открытие в СМИ.
Но Дэн собрался победить даже здесь.
Сетка касается лопаток, и я делаю шаг вперёд. Площадка как на ладони, и я наблюдаю за всеми игроками, хотя глаза время от времени всё же соскальзывают в зал. Сектор С, четвёртый ряд, восьмое место.
Знаю, она следит за каждым моим движением. Именно поэтому я не проваливаюсь в размышления, а быстро реагирую на шум в моей части поля, который отбился от потолка и долетел до меня гулким эхом.
Парни уходят в атаку, и на несколько секунд у ворот становится пусто. Машинально касаюсь штанги перчаткой — старая привычка — и смотрю вперёд.
Мяч катится в мою сторону. Дэн только что потерял центр и почти успевает вернуть, вытягивает ногу... Но соперник быстрее.
Делаю шаг вперёд, смещаюсь к ближней штанге и потираю перчатки. Колени мягко пружинят, когда он замахивается.
Всё как в отработанной схеме, которую я проигрывал уже сотню раз.
Удар низкий, в ближний угол.
Я уже там. Опускаюсь, выставляю ладони, и мяч с глухим стуком врезается в них.
На табло всё те же 1:0.
Зал наполняется овациями, Дэн поднимает большой палец вверх, а Кузнецов кивает, одобряя реакцию.
Кажется, все довольны. Только вот во мне нет ни грамма их радости, словно надкусил пресный ломоть, вкус которого так глубоко отпечатался, что перестал ощущаться вовсе.
Дело в игре? Или вся жизнь начинает терять оттенки?
Воскресенье
— Спасибо, что разрешили остаться, — говорю Сашиному отцу и помогаю собрать фигурки из настольной игры. Несколько успело закатиться прямо под диван в гостиной, где я ночевал. Правда, на нём я провёл всего два часа, тихо спустившись из Сашиной комнаты лишь когда начало светать. С трудом вытянул себя из её объятий, когда сон наконец добрался до её беспокойной головы. «Ты совсем не ешь» — бормотала она, проходясь пальцами по моим ключицам, которые, по её словам, почти протыкают одежду. «И не спишь» — добавляла, глядя на моё лицо. Я мог бы сказать то же и о ней, но это только добавит переживаний в её копилку.
Мы говорили всю ночь: кажется, о чём-то отвлечённом, но я не смог запомнить. Память вообще стала чересчур избирательной.
Боится потерять хотя бы одно воспоминание о Кате.
— Тебе спасибо, что приехал, — отвечает Евгений и забирает из моих рук карту. Складывает её вдвое, но продолжает поглядывать на меня из-под очков. Втягивает воздух, и я догадываюсь, о чём будут его следующие слова. Вчера он уже заговорил со мной о сестре, и, стоит заметить, делал это с присущей ему аккуратностью. Он, пожалуй, единственный смотрит на меня без давящей на душу жалости. Или же хорошо её скрывает.
— Не мог отказать Саше, — признаюсь, заметив, что с ним вообще-то легко быть честным.
— Я так и понял, — усмехается Евгений и усаживается на край диван. Упирается руками в колени, а затем заглядывает в меня, когда я занимаю место рядом. — Алекс... Не сдавайся, ладно? — вдруг произносит он, и я немного пошатываюсь от такой прямолинейности. Обычно в его арсенале всегда найдётся две-три фразы, над которыми ещё какое-то время будешь ломать голову. Но сегодня он, видимо, решил говорить без намёков.
— Я и не...
— Ты сильный парень, — перебивает он, не отрывая серьёзного взгляда. — Я это сразу понял, — кивает и поправляет очки. — Возможно, даже слишком... — задумывается и на несколько секунд опускает глаза. Роется в потоке мыслей. — И я знаю свою дочь. Она сделает всё возможное, чтобы ты справился. Поэтому... — снова останавливается, чтобы посмотреть на меня, и я не решаюсь прервать, когда речь заходит о Саше. — Позволь ей помочь тебе. Не сопротивляйся жизни...
Когда он останавливается, мне требуется всего секунда, чтобы ответить. Слова так и рвутся наружу, не дожидаясь моего разрешения:
— Знаете, жизнь как-то забыла предупредить, что за любым поворотом может стоять смерть, которая обязательно захочет украсть у тебя что-то ценное. Какой тогда смысл...
Последняя фраза вылетает почти шёпотом, но он её слышит. Осматривает меня с особым вниманием, отчего мои глаза убегают в сторону.
— А может смысл как раз в том, чтобы в конце осознать, что ты украл у смерти больше моментов, чем она у тебя? — вдруг абсолютно спокойно говорит Евгений и кладёт крепкую ладонь мне на плечо.
Я смотрю на его лицо, повидавшее больше моего. В искренние глаза, которые он передал дочери. На лохматые волосы, которые присвоил себе и сын. На слабую улыбку, которая растягивается всякий раз, как он видит свою жену.
Жизнь подарила ему столько подарков, и он безусловно ценит каждый из них. Поэтому до сих пор доверяет ей.
Но он не знает, что смерть забрала половину моей жизни.
Как я могу украсть у неё больше?