Глава 13. Саша
[ОСЕНЬ]
Жизнь часто вынуждает заниматься тем, что совсем не нравится. Но мы меняемся не по доброй воле — нас меняют последствия. И иногда единственный выбор...
— Эй, шевелись! — срывается впереди Лера, и я перетаскиваю гудящие ноги в попытке подстроиться под её темп. Ноябрьский ветер хлещет в лицо холодной изморосью, и теперь спортивная ветровка неприятно липнет к телу не только из-за пота.
Я действительно начала бегать. К сожалению, мир не остановился, а во вселенной не случилось коллапса, чтобы послужить тому причиной. По крайней мере, это было бы не хуже тех ночных кошмаров, что снятся мне с завидной регулярностью. Будят в слезах посреди ночи, пугают Ясю и заставляют бояться собственной постели.
Бег, который всю жизнь был моим врагом и убийцей для лёгких, оказался внезапным спасательным кругом. Пусть он пока и не приносит мне удовольствия, но позволяет выплеснуть злость, которая копится во мне со дня похорон — слово, которое я до сих пор не осмелилась произнести вслух, — и оставляет после себя удивительную тишину. А ради хотя бы мимолётного спокойствия в голове я готова пожертвовать другими частями тела вроде лёгких, ног и в данную минуту правого бока.
— Подожди, — кричу на последнем издыхании и останавливаюсь, упираясь руками в колени. Перевожу дыхание и поднимаю голову на подругу.
Лера переходит на шаг, но не прекращает движение полностью, наматывая круги вокруг меня. Влага точно так же прибила пряди волос к её лицу, но она не спешит их убрать. Только снимает спортивную толстовку и обвязывает вокруг талии, несмотря на осеннюю сырость. И на её разгорячённой коже не появилось ни одной мурашки.
— Нельзя так резко останавливаться, Леонова, — отчитывает она, но затем что-то в её лице дёргается при взгляде на меня, и Лера тут же натягивает слабую улыбку. Мне не составляет труда распознать знакомую смесь из жалости, неловкости и сострадания. Каждый, кто знает о произошедшем, считает своим долгом отреагировать подобным образом. Только жест Леры не выглядит как пустой звук, потому что она была в моей шкуре. Хуже того, она была на месте Алекса. — Ты как? — спрашивает через минуту, сбросив маску вежливости. Её брови смыкаются, потому что она знает — дальше не последует «в порядке».
— Не хуже, чем он, — отвечаю и трясу головой. Мысли об Алексе острым уколом пронзают сердце всякий раз, стоит мне вспомнить его лицо в тот день.
Пытаюсь прогнать привкус крови во рту, но только морщусь, и подруга протягивает бутылку с водой. Каждый глоток ощущается как внезапный подарок, и я жадно вбираю капли, пока Ковалёва не забирает их, боясь, как бы меня не вырвало. Дыхание постепенно приходит в норму, и я заставляю тело сдвинуться с мёртвой точки. Толкаю его вперёд, даже если всё, чего ему хочется, это свернуться в клубок прямо на промозглой земле. Икры, кажется, налились железом, отчего с трудом отталкиваются от поверхности.
Лера не отрывается вперёд, сбавив темп, и теперь отвлекает меня планами на вечер встреч выпускников, до которого ещё больше двух месяцев. И на который мне, откровенно говоря, наплевать. Но я слушаю, и даже пытаюсь отвечать, лишь бы переключить внимание собственного мозга. Уже в конце нашей пробежки, на подходе к общежитиям, подруга оттягивает меня за рукав и просит остановиться.
— Я зайду к вам? Сегодня вечером, — спрашивает Ковалёва, но вопрос звучит слишком настойчиво, будто у меня нет права на отказ. — Поговорим, посмотри кино. Отвлечёмся, — продолжает подруга, сжимая уже две мои ладони. Зелёный с голубым переплелись в её глазах и стали самым ярким пятном в ноябрьской серости. Кажется, даже ярче огня в её волосах.
— Отвлечься звучит неплохо, — соглашаюсь, немного подумав. Тишина в нашей комнате уже давно перестала успокаивать, и я только рада чем-то её заменить.
Мы расходимся на этом соглашении, и я с трудом поднимаюсь на этаж, жалея, что решила проигнорировать лифт. Дверь открывается со скрипом, но Яся уже не спит. Светлые волосы растрёпаны, глаза, кажется, не до конца открыты, но она сидит на кровати, обложенная конспектами, и готовится к тесту. Мне не помешало бы заняться тем же, но я спешу в душ, пока не проснулась остальная часть блока.
Спустя двадцать минут распаренное тело чувствует себя лучше, и я посвящаю ещё четверть часа записям в дневнике. Выстроенная рутина оказалась такой же необходимой, как сон или еда. Она помогает не провалиться в тёмную бездну, которая пытается утащить меня с того самого дня. Хотя, боюсь, Алекс сопротивляется ей с меньшим энтузиазмом.
Раньше я знала... верила: шторм в его глазах рано или поздно утихнет. Обязательно найдёт свой покой. Что у него есть предел. Но сейчас... он стал абсолютно бескрайним.
Беру в руки телефон и набираю короткое сообщение, а затем начинаю собираться.
И в какой-то момент кажется, что становится лучше. Но это, как всегда, ненадолго. Раздвигаю вешалки в шкафу и натыкаюсь на предмет, который тут же стирает спокойствие с моего лица. Ладонь будто ошпарило, и я отрываю её от чёрной ткани платья. Сжимаю челюсть, но слеза уже успела скатиться по щеке.
«Они не спасли её» было первым, что я получила от Алекса в ту ночь после сотни неотвеченных сообщений. Искусала все ногти, измяла подушку и нашагала по комнате несколько километров. Перечитала эти строчки тысячу раз, но так и не поняла смысла. Не поверила. Как вообще такое возможно?
Злобно смотрю на платье, словно это его проступок. Но оно виновато в самом своём существовании. Никто не учит, как одеваться на похороны младшей сестры того, кого ты любишь. Как себя вести и что говорить. Как жить дальше.
Может потому, что так не должно быть?! Не должно! Не...
— Саша, — слышится прямо над ухом, а затем руки Яси ложатся мне на плечи. Только тогда понимаю, что продолжаю бормотать эти слова себе под нос, а во рту уже вовсю пирует солёный океан. Подруга удерживает меня несколько минут, положив голову на плечо, и я постепенно успокаиваюсь от её голоса, который шепчет что-то хорошее. Мне так кажется.
Под тот же голос я добираюсь до университета. Яся ненавязчиво повторяет вслух темы к первой паре и надеется, что хотя бы так поможет мне подготовиться. Я не сопротивляюсь её фоновому радио, хотя в первую неделю не переносила посторонних звуков. Они напоминали, что жизнь идёт дальше. Но уже не для всех. Однако мне быстро стало понятно: мысли в собственной голове ещё слишком шаткие, чтобы можно было на них опереться. И пришлось положиться на тех, кто хотя бы немного крепче стоит на ногах.
Я не смогу помочь Алексу, если не спасу себя.
В аудитории непривычно тихо, и сначала я даже сомневаюсь, не опоздали ли мы на занятие. Но осмотрев одногруппников, понимаю, что все уткнулись носами в конспекты. И всё же, пришли мы недостаточно рано. Задние ряды уже заняты, и нам с Ясей приходится занимать второй, обнажив себя перед преподавательским столом. Никита, который обещал позаботиться об этом, зашёл в аудиторию на пару минут позже.
— Пробки, — пожимает плечами и приземляет рюкзак рядом с Ясей. На его лице, единственном в аудитории, сияет улыбка, контрастно выделяющаяся на фоне серого дня. Затем он протягивает нам обеим по кусочку тёмного шоколада, который каким-то образом никогда не заканчивается в его запасах, но я оставляю свой лежать на фольге. Еда перестала радовать рецепторы и теперь служит лишь топливом для организма.
Одногруппники слегка закопошились, но мы втроём не успеваем присоединиться ко всеобщему обсуждению тем, как в кабинет врывается преподаватель. Или, как он любит напоминать, «профессор кафедры зарубежной литературы». Именно врывается, оставляя дверь несколько секунд болтаться на петлях. Бросает портфель на стол, останавливается и резким рывком расслабляет галстук, а затем расстёгивает пуговицы костюма — явный знак, что ему уже успели испортить настроение. Жаль, мы не будем первыми.
— Остальные решили, что смогут сдать экзамен, не посещая занятий? — выкрикивает Иван Васильевич, упирая руки в бока и осматривая аудиторию. Свободно всего пару мест на первых рядах, но в его представлении, студенты должны толпиться в дверях, занимать подоконники и пол, лишь бы услышать его уникальные мысли.
— А Селезень-то не в духе, — шепчет нам Гущин, прикрывая рот рукавом толстовки.
И на секунду мне кажется, что кличка долетает до ушей профессора, бросившего взгляд в нашу сторону. Однако тот уже отворачивается к доске и быстро рисует схему о героическом эпосе Средневековья. Первым пунктом перечисляет примеры, а в отдельной колонке разветвляет характеристику героя, и я перестаю следить после пункта «готовность к самопожертвованию».
Кажется, он говорит, что это высшая степень альтруизма. Но почему-то ничего не упоминает о том, насколько это разрушительно.
Алекс столько лет жертвовал своей жизнью ради сестры, а в итоге...
Делаю глубокий вдох и сжимаю ладонь под партой. После этого расслабляю пальцы и проделываю так ещё несколько раз. В последнее время кажется, что я любую мысль могу вывести к нему. К ним обоим.
Снова перевожу взгляд на доску, уже вовсю исписанную конфликтами, частями композиции и художественными особенностями. Селезнёв размашистыми движениями продолжает водить мелом, и я быстро теряю интерес. Всё кажется таким неважным...
Краем глаза оглядываю помещение, но не нахожу ничего, что заставило бы отвлечься. Тогда перевожу взгляд на подвесной потолок и принимаюсь считать плитки: начинаю с левого угла, затем проделываю то же самое с противоположным. Иногда ещё считаю через одну, а если лекция совсем скучная — выбираю узоры посложнее. На прошлой неделе было 482 плитки.
Раз, два, три...
— Кажется, кто-то уже всё знает о том, какую роль играет смерть героя в эпосе? — раздаётся прямо у нашего ряда, отчего я невольно дёргаюсь.
Ощущаю на себе скопление взглядов и поворачиваю голову: Селезнёв приблизился к нам, и теперь неотрывно смотрит прямо в мою сторону. Костюм глубокого синего цвета выглядит слишком опрятно на фоне взъерошенных тёмных волос и слабо болтающегося галстука. Густые брови сведены на широкой переносице, а из ноздрей, кажется, вот-вот испустится гневное пламя.
— Фамилия? — резко спрашивает он и скрещивает руки на груди. До сих пор воспринимает всех нас как общую массу, не утруждая себя запоминанием имён. И видимо, даже фамилий. Лебедев считал это фамильярностью. Хотел общаться с нами на равных.
Но это не Лебедев и не школа.
— Ле... Леонова, — выговариваю со второй попытки. Применение голосовых связок уже сократилось до минимума.
— Прекрасно, — отвечает профессор с интонацией, полной противоположности сказанному слову. — Мы вас слушаем.
Он отходит обратно к столу и опирается на деревянный край, продолжая сверлить меня настойчивым взглядом, от которого спина выравнивается каким-то неестественным образом. Месяц назад я боялась открыть рот на его занятиях — наши с ним мысли никогда не пересекались.
Но сейчас мне всё равно.
— В героическом эпосе смерть всегда имеет смысл. Это либо венец подвига, либо моральный итог. Героя превозносят во время жизни, или же после неё. Но это событие не останется незамеченным, — вспоминаю то, что читала в учебниках. Удивительно, как эта информация ещё не стёрлась с пометкой «неважно».
В аудитории повисает тишина, а Селезнёв лишь склоняет голову. Его выражение не прочитать ни под каким микроскопом, а вот холод исходит от одного лишь взгляда.
— Продолжайте.
Набираю в лёгкие воздуха и роюсь в остатках памяти.
— Даже если смерть выглядит случайной, эпос всё равно превращает её в символ.
Профессор приподнимает бровь.
— Например?
Глаза начинают бегать в поисках подсказки, но она виднеется прямо у него за плечом. Написана белым мелом на широкой доске.
— В «Песни о Нибелунгах» Зигфрид умирает не в бою. Его убивают во время охоты, — начинаю и слышу рядом«спасибо за спойлер» от Гущина. — В этом нет ничего героического, но поэма делает из неё историю предательства, — заканчиваю, сама не понимая, отчего внутри закипает злюсь.
Селезнёв молчит ровно пять секунд, а затем на его лице проявляется слабая улыбка. Но за эти месяцы я успела понять, что это не признак одобрения — он со мной не согласен. Как, впрочем, и всегда.
— Допустим, — выпрямляется он и отходит от стола. — Но вы упускаете одну деталь, Леонова, — бросает и оглядывает кабинет. Предвкушает будущий момент триумфа. — В той же поэме погибают сотни людей, — растягивает каждое слово. — Дружина бургундов. Воины Этцеля, — постукивает пальцем по нашему столу. — Почему же о большинстве из них мы не знаем ничего? — Он делает паузу. — Ни последних слов. Ни подвигов. Ни даже имён.
В аудитории становится слишком тихо, так что я слышу собственный пульс.
— Позвольте уточнить ваш тезис, — продолжает он, наклоняясь ко мне. — Эпос не делает смысл из каждой смерти. — Сигаретное дыхание врезается мне в лицо. — Он выбирает, чья смерть будет иметь смысл, — говорит с каким-то наслаждением, будто причастен к этим героическим историям.
Чья смерть будет иметь смысл?!
Я сжимаю край стола и пробиваюсь голосом сквозь сухое горло:
— То есть, по-вашему, смерть имеет значение только если из неё можно извлечь выгоду? — Воздух обжигает лёгкие. — Превратить в символ? — сокрушаюсь, следуя за хаотичными мыслями.
Яся осторожно толкает меня локтём, а Селезнёв вдруг смотрит почти с интересом.
— Наконец-то правильный вопрос, — склоняет голову и смыкает губы в полуулыбке. — Да, — говорит без тени сожаления. — Именно так работает культура, — снова осматривает аудиторию, а затем выпрямяляется и повышает громкость своего голоса. — История помнит тысячи смертей. Литература — несколько десятков, — говорит с видом великого философа. — Человеческая память слишком ленива: мы запоминаем не людей, а формулы, — указывает на схему, которую рисовал несколько минут назад. — И пока смерть вписывается в схему, она остаётся в культуре, — заканчивет мысль, отворачиваясь от студентов.
— Это жестоко, — бросаю ему в след, всё ещё держась за парту. Кажется, лишь она разделяет меня и сгусток агрессии, который так и норовит выйти наружу.
— Это честно, — отрезает он холодным голосом.
— И чему учит ваша честность? Что ценность жизни определяется тем, насколько удобно из неё сделать историю? — вырывается из меня почти криком.
Селезнёв медленно оборачивается, и на секунду кажется, он точно выставит меня за дверь. Но преподаватель лишь бегло проходится взглядом, будто я не больше, чем затяжка на его выглаженном пиджаке.
— Вы подменяете понятия, Леонова, — произносит мою фамилию так, будто это неудобно жующийся хрящ. — Литература вовсе не оценивает жизнь. Она лишь распределяет внимание, — выдыхает, на его взгляд, очевидные слова. — Хотите, чтобы эпос описал каждую смерть? Это уже не будет являться поэмой, — добавляет с пренебрежением. — Вы требуете от литературы справедливости? — спрашивает и сталкивается с моим молчанием. Я уже сама не понимаю, чего требую. Лишь знаю, что не разделяю его слова. Никто не вправе выбирать, чья жизнь важнее. Никто... — Это глупо, — бросает оскорбление. — Справедливости нет даже у истории. Как, пожалуй, и у жизни, — произносит тише обычного. — Раз уж мне попадаются такие студенты, — бормочет себе под нос и продолжает занятие, так и не узнав, что я впервые с ним согласна.
У жизни совсем нет справедливости.
Селезнёв не поворачивается в мою сторону всю оставшуюся лекцию, а я не утруждаю свой слух его теорией. Кажется, наши с ним размышления существуют в непересекающихся плоскостях. Для него мои мысли глупы, а я нахожу его циничными.
Но если я не могу сказать об этом слух, профессор не теряет своей возможности. Раздав нам белые листы с тестом, он начинает расхаживать между рядами. Покашливать, бурчать что-то под нос или громко вздыхать, так чтобы эхо доносило это до задних парт. Я цепляюсь за буквы на бумаге, которые помогают от него оградиться. Записываю ответы на полях, когда уже не хватает места.
— Кхм, — слышу прямо над ухом. Он не отходит несколько минут, явно вчитывается в мой текст, но я не подаю виду. — Советую всем внимательно читать вопросы, — комментирует на всю аудиторию и медленно отходит. Чувствую на себе его взгляд, но упорно продолжаю выводить буквы. — Лучше ответить не до конца, чем написать лишнего, — выделяет ещё отчётливее. Пальцы сжимают ручку, затем переворачивают страницу и снова принимаются за дело. Я не обращаю внимания ни на что, кроме собственных мыслей.
Если Селезнёв не хочет слушать мою точку зрения — будет читать. Но я всё равно выскажусь, ведь у меня должно быть право голоса.
У неё же теперь не осталось...
***
— Хотите сказать, она выбирает между вот этим странным, явно нездоровым парнем и той полу-собакой? — Яся останавливает фильм, поворачивается к нам, и я боюсь, как бы у Леры не пошла пена изо рта.
— Он оборотень! Это во-первых, — реагирует Ковалёва и загибает палец. — А Эдвард, вообще-то, один из самых красивых вампиров, — добавляет и пытается заручиться моей поддержкой. Но я лишь замечаю недоверчивое лицо Морозовой и выдавливаю слабую улыбку.
— Бред какой-то, — громко вздыхает та и тянет руку к пачке кислых червячков, продираясь через упаковки чипсов и конфет. Единственный свет от экрана ноутбука заливает тёмную комнату, и я вижу, как на тумбочке уже подтекает банка с мороженым, но мы продолжаем валяться на сдвинутых кроватях, укутавшись в пледы. — Они же оба никакущие, — добавляет Яся, и я чувствую, как тело Ковалёвой напрягается. Она тут же вырывает из рук подруги свой любимый снек и обиженно притягивает его груди.
— Напомни, зачем мы позвали её на наш ежегодный марафон? — спрашивает Лера, резко разворачиваясь в мою сторону.
— Потому что я здесь живу, — тут же отвечает Яся, хотя подруга и игнорирует её слова. — И могу в любой момент забрать свой ноутбук, — добавляет и возвращает тем самым внимание Ковалёвой.
— Ну и забирай, — бросает та. — Я и так найду, чем развлечь Сашу. Бабушка говорила, что я могу кого угодно заговорить до смерти, — восклицает, а затем из её рта вырывается неловкое «ой».
В комнате наступает тишина, а две пары глаз резко фокусируются на мне. Я лишь исступлённо смотрю в ответ и жду объяснений, которые не поступают. Лишь неловкий страх в их лицах выдаёт истинную причину.
— Успокойтесь, — отмахиваюсь рукой. — Я не собираюсь плакать каждый раз, как слышу это слово, — уверяю их и себя.
Подруги переглядываются, и я пытаюсь прочесть договорённость в их взгляде, но всё тщетно. Слышу лишь, как Яся шепчет Лере «чуть не покусала Селезнёва посреди лекции» и мотаю головой, осознавая, что они пытаются вывести меня на эмоции. Какие угодно, кроме постоянной тоски.
— Да я вас сейчас покусаю, — бросаю в них подушку и опираюсь спиной на холодную стену. Она даёт хотя бы какую-то устойчивость.
— Сразу видно, что она в команде Эдварда, — подмигивают подруги. А затем ещё несколько минут Морозова пытается добиться от ходячего справочника в лице Ковалёвой всех биологических деталей: почему вампиры не спят, куда пропадает одежда оборотней после превращения и самое главное — как вообще возможна близость между вампиром и человеком? Ведь Эдвард «ходячая ледышка».
— В книге Белла говорила, что это было «божественно», — с трудом усмехнулась Лера, набив полный рот кислыми червячками.
— Ну, может так оно и есть? — пожимаю плечами и замечаю, как подруги посматривают на меня с интересом. Комната уже давно погрузилась в кромешную темноту, но фонарь с улицы делится слабыми остатками света.
— У вас ничего... — запинается Ковалёва, сводя брови.
Я лишь отрицательно мотаю головой и опускаю глаза. Ночь, разделившая наши жизни на до и после, принесла не только боль. За несколько часов до этого мне представлялось, что мир наконец стал правильным. Я ощущала, как мы с Алексом постепенно превращаемся в общий сгусток неуёмной энергии, которая нас объединяет. Но теперь... Вернуться, хотя бы и в памяти, к тем прикосновениям, словам и поцелуям. Это кажется неправильным — думать о таком после всего, что случилось. Мысли кажутся неуместными, эгоистичными, незрелыми... Но я думаю. Возвращаюсь к точке, когда это было реальным, и задерживаюсь там.
Потому что совсем не знаю, как быть здесь.
— Не расстраивайся, если это будет не так... божественно, как ты думала. — Голос Леры, внезапно осторожный, врезается в тишину, и теперь наши взгляды устремлены в её сторону. Моё непонимание пересекается с Ясиным, но Ковалёва продолжает и без наших вопросов. — Если это будет быстро, липко и... неуклюже, — откашливается она. — Если он не подумает о твоём удовольствии, просто что-то пропыхтит в ухо и потом оставит одну... В общем, не настраивай себя слишком радужно, — заканчивается она и оттягивает рукава толстовки. Она не поднимает голову, но надевает уверенную улыбку, однако выходит слабо.
— Когда? Кто... — пытается спросить Яся, точно, как и я ошарашенная услышанной новостью. У Леры есть парень, и мы ничего не знаем? Кажется, мы теперь всё проживаем постфактум. Делимся опытом, а не разделяем моменты.
— Вечер первокурсников в общежитии, — коротко отвечает Ковалёва и пожимает плечами, будто это пустяковое дело.
— Так он из твоего потока? — встреваю я.
— Нет. Кажется, на год или два старше.
— Кажется? — спрашиваем в один голос с Морозовой.
— Мне не нужны моральные нотации, ясно? — громким голосом прерывает нас Лера.
Стены сдавливает тишина, а в голове крутится миллион вопросов. Но самый главный их них: почему она нам не сказала?
— Какая же ты дура, Ковалёва, — вдруг бросает в неё Яся. — Когда ты поймёшь, что мы на твоей стороне? — Она заставляет Леру посмотреть на нас. Только сейчас я замечаю влагу в её глазах и уже не могу сдерживать свою. — Никто не собирается тебя упрекать, — добавляет и смотрит в мою сторону.
— И тебе не нужно оправдываться, — соглашаюсь с Ясей. — Мы просто... Мы ведь всегда друг другу доверяли, — киваю и беру обеих подруг за руки.
Тепло проходится по телу и обнимает изнутри, когда наши взгляды встречаются. Будто три израненные души подпирают друг друга, помогая подняться с колен.
Лера шмыгает носом, и рассказ не заставляет себя долго ждать. Он короткий, сумбурный и, уверена, далеко не полноценный. Но даже эта часть заставляет моё сердце сжаться. Так же, как и ладони, которые всё ещё скреплены с подругами. В полутьме комнаты мы слушаем признание самой сильной девушки, с которой знакомы. Жизнь почему-то пытается надломить даже её, но ей не удастся. Сейчас я в это особенно верю.
Потому что она продолжает бороться, и я собираюсь делать то же самое.
— Наверное, «божественно» бывает только с вымышленными мужчинами. Или написанными женщинами, — с лёгкой усмешкой произносит Лера, закончив свой рассказ.
— Мы не можем быть уверены, — сопротивляюсь я.
— Один реальный опыт против двух воображаемых? — с недоверием спрашивает Ковалёва и наклоняет голову.
— Не один, — вдруг слышится напротив, и мы оборачиваемся к Ясе. Вопрос висит в воздухе, но мы с Лерой боимся его задать: нам казалось, причина их с Максом разрыва связана как раз с этой темой. Но её следующие слова ещё больше вгоняют меня в тупик: — Это может быть... нежно, внимательно и иногда немного... смешно? — неуверенным голосом признаётся она. И даже в тёмной комнате я замечаю, как краснеют её щёки.
— Смешно? Ну, ясно. Значит в следующий раз заготовлю стендап-выступление, — реагирует Ковалёва, и нас троих пробирает на смех.
Вся нервозность, неловкость и даже боль выходят вместе со звуком, который выбрался из глубины лёгких и соединяется с остальными в идеальное трезвучие.
Смеяться сейчас кажется таким неправильным... И в то же время, я будто впервые за последние недели вдыхаю не горький воздух.
Он кажется сладким. Совсем как карамельный попкорн.