Глава 12. Саша
[ЛЕТО]
Люди повторяют: «Я не прощаюсь, но говорю до свидания». Именно так, как им кажется, сохраняется надежда на последующую встречу. И порой даже самый закоренелый ненавистник суеверий постучит кулаком по дереву, лишь бы не сглазить, или улыбнётся в зеркало, если пришлось вернуться домой.
Но сидя в четыре утра на кровати, поддавшись бессонной ночи, у меня не остаётся сомнений: замени я хоть всеми известными синонимами это горькое «прощай», оно своего добьётся. Пусть не целиком, но часть меня навсегда покинет этот дом уже спустя несколько часов.
Оглядываю два застёгнутых чемодана, один из которых поскрипывает от вещей, заполнивших его полость, и не понимаю, как в них могла поместиться моя жизнь. Где нашлось место для каждой детской мечты и каждого взрослого страха? Куда смогли влезть любимые шутки и тёплые воспоминания? Не забыла ли я положить что-то важное? Без чего не справлюсь в пока ещё незнакомом мире.
Как не сломаться под его натиском? Не потерять себя в его масштабе?
Чувствую подступающую к груди тяжесть и делаю несколько вдохов. Порой кажется, что в голове, в отличие от чемодана, обязательно найдётся место для новой тревоги, сколько ни пытайся привести её в порядок. Стоит успокоиться насчёт одной причины, как следующая уже поджидает за углом. Однако я больше не бегу от них в противоположном направлении. По крайней мере, очень стараюсь.
Сейчас же волнение продолжает просачиваться под кожу, заставляя подняться с постели и несколько раз обойти комнату, чтобы закрепиться в пространстве. Пол скрипит под ногами, словно дом не хочет оставлять меня в полной тишине. Когда почти удаётся усмирить дыхание, спотыкаюсь о чемодан, и увиденное нагоняет новую волну страха. Приходится вытереть вспотевшие ладони о синюю толстовку, едва сохранившую аромат бергамота, как правая рука тут же тянется к телефону.
«Не спишь?» печатаю и хочу стереть, но влажные пальцы отправляют сообщение. Сердце не успевает замереть, как на экране появляется входящий вызов.
— Я снова тебя разбудила, — предугадываю, опускаясь на кровать. Вожу босыми ногами по ковру, чтобы перестали неметь.
— Ты слишком хорошего мнения о моём режиме сна, ангел, — слышу слегка охрипший голос на другом конце. Он проходит по коже, успокаивая дрожь. Будто кто-то наконец настроил сбитую гитару.
— Заболел? — спрашиваю, не скрывая волнения.
— Лучше бы, — усмехается Алекс, вздыхая в трубку. — Вчера было первое занятие у младшей группы... Нас с Беловым растоптали за пятнадцать минут, — рассказывает, и в динамике слышно слабое эхо. Наверное, пришлось выйти в коридор, чтобы не разбудить Дениса. С которым мы до сих пор не виделись. И не разговаривали. Будто и вовсе никогда не были знакомы... — Пришлось кричать им через всё поле, чтобы не разбегались. Отучать от ругательств. Разнимать во время драки. А когда мы подумали, что кошмар позади, Тимошин сказал, что прошла только половина тренировки, и нам...
Алекс продолжает рассказывать, и я невольно замираю от его непривычного темпа. Яркого, красочного, живого. Как у сестры. Он едва успевает делать паузы между предложениями, пересказывая сцены одну за другой. Я смотрю фильм, который он рисует, и вдруг начинаю улыбаться. Так, что чувствую, как щёки дотягиваются до ушей.
— Тебе это понравилось... — хочу спросить, но получается лишь тихое утверждение. Мне кажется, он слышит его не сразу, но затем останавливается.
— Мне было... — замолкает, словно ищет подходящие слова.
— Только правда, — тут же напоминаю ему.
— Может, зря я тогда предложил этот уговор? — усмехается, но я не отступаю. — Вечно он оборачивается против меня.
— А может просто скажешь, что тебе понравилось?
— Ладно, — сдаётся и выдыхает. — Мне понравилось, — признаёт, будто это что-то постыдное.
— Так разве это не хорошо? — спрашиваю, не скрывая радости. Зная, как сильно он устал от футбола и всего, что с ним связано... Я даже по голосу слышу, как он ожил. — Ты мог бы...
— Я ничего не могу, — обрезает он, и голос теряет былое тепло. — Ангел, ты знаешь, я не могу. Не сейчас. Не когда она...
Он не продолжает, и мы оба знаем, почему.
Алекс не волен выбирать то, что ему нравится, пока Кате не станет лучше. Пока врачи не решат, нужна ли повторная операция. Пока она не будет в порядке, его жизнь следует правилам одного человека. И, к сожалению, не его собственным.
Только ведь она этого совсем не хочет.
Ноги замёрзли, и мне приходится спрятать их под одеяло. Опираюсь спиной на подушку и делаю так, как поступил бы он сам, зайди разговор о чём-то болезненном.
— Я сложила последние вещи, — захожу издалека, отвлекая его собственной болью. — Больше ничего не осталось. Точнее, осталось ещё очень много... Но всё это останется здесь, — повторяю слово, которое мне не по карману.
— Ты бы не смогла остаться, — отвечает Алекс, заметно благодарный, что я сменила тему.
— Знаю, учёба...
— Я не об этом, — останавливает меня. — Ты не сможешь остаться, потому что переросла это место. Это становится понятно лишь через время. И как бы комфортно ни было в самом начале, в конечном итоге однажды понимаешь, что тебе критически не хватает воздуха, — объясняет, и вдруг его голос становится на порядок тише. — Это единственная черта, которую я действительно понял о своём отце: он всегда уезжал до того, как чувствовал дефицит кислорода.
— Иначе задохнулся бы? — спрашиваю и пытаюсь представить его отца в молодости. Кого-то, кто бежал за жизнью, а не забирал её у других. Кто радовался, мечтал... любил?
— О нет, это не про него, — с горькой усмешкой отвечает Алекс. — Просто в воздухе гораздо быстрее распространяется его яд, — бормочет и тут же замолкает. Будто не хочет расстраивать меня разговорами об отце, хотя самому от этого намного хуже.
— Но тебе, наверное, всё же легче дышится там? Без него? — спрашиваю осторожно, не желая давить на рану. Когда Алекс рассказал об академии, меня успокаивало, что я не увижу на нём новых следов, если он уедет. Спрячется в надёжной крепости, подальше от отца-тирана.
— Но не без тебя.
— Я серьёзно...
— И я, — выдыхает, и мне кажется, я могу кожей почувствовать его тёплое дыхание на своей щеке. — Но ты права, как всегда, — добавляет с усмешкой. — Пусть здесь и есть кому диктовать мне правила, главное — хотя бы это не ему решать, — признаётся, и я представляю его едва заметную улыбку.
— Однажды это закончится, и ты сможешь решать сам, — отвечаю и как никогда мечтаю о возможности обнять его. Заглянуть в серый шторм и убедить: всё наладится.
— Вроде я должен был успокаивать тебя, а не наоборот, — слышится на другом конце трубки разочарованный тон. Словно хоть в чём-то из этого есть его вина.
— Меня успокаивает, когда с тобой всё в порядке, — тут же отвечаю, убеждая его в обратном.
— Это работает в две стороны, ангел, — реагирует он, и я готова поспорить, что ямочка на его левой щеке начала подслушивать наш разговор. — И меня беспокоит, что ты совсем не спала перед дорогой. Я ведь прав?
— В голове было слишком шумно для сна, — сознаюсь и откидываюсь на подушку. Смотрю на деревянные балки потолка, озаряющиеся первыми лучами солнца, и ловлю почти вырвавшийся зевок. — Расскажи мне что-нибудь. Что угодно, — прошу и закрываю глаза.
Алекс без лишних слов начинает рассказывать об учёбе, или Кате, или обо мне. Вероятно, о чём-то, что любит. Потому что, прячась от утренних лучей, я определённо заснула с улыбкой на лице.
А впрочем, виной этому мог стать его голос, который в тот момент показался мне воплощением объятий, из которых совсем не хотелось выбираться.
***
— Мы точно ничего не забыли? — Мама подбегает к багажнику уже третий раз за последние десять минут. Перепроверяет чемоданы, сумку с вещами на заднем сиденье и документы в бардачке.
Кажется, моё волнение не улетучилось после пробуждения, а плавно перетекло к ней. И, должно быть, захватило с собой часть моего здравого смысла, если я доверила такое ответственное занятие маме. Человеку, который в девяти из десяти случаев обязательно вернётся домой за ключами, бумагами по работе и, если бы не я, за Мишей. Но, кажется, эта черта совсем не раздражает папу, который с умиротворённым выражением лица следует за ней, осматривая вещи.
— Забыли, — подбегает к нам Миша с огромной сумкой в руках. Расправляя её прямо на зелёном газоне, он изо всех сил втискивается внутрь, а затем произносит: — Меня!
У всех этот жест вызывает смех, но лишь в моих глазах скапливаются слёзы. Младший брат с выдохом выбирается из импровизированного чемодана, и я прикусываю язык, чтобы не крикнуть «останься».
— Когда-то и ты отправишься в университет. — Мама треплет его по голове, пока её медные волосы развеваются на ветру. — Не торопи время.
— Но я хочу не на учёбу! — протестует Миша, вырываясь из родительских объятий. — Я хочу с Сашей, — добавляет и мчится мне навстречу, врезаясь в живот. Крохотные ладони обвивают мою талию, прижимая к телу чёрную толстовку, и я склоняю лицо к его голове: чтобы вдохнуть родной запах и спрятать собственные слёзы. Незаметно шмыгаю носом и обнимаю брата в ответ. Даже сквозь ткань чувствую, как стучит его сердце, и мне не хочется становиться той, кто причинит боль хрупкому органу, который вмещает так много любви.
Мне хочется остаться. Уехать. Замереть в этом мгновении и не разрушать его эфемерность.
— Знаете, что, — врывается в мои мысли папа, оказываясь рядом. Миша поднимает голову на отца, и мне приходится вытереть лицо рукавом, чтобы последовать его примеру. — В одном старом фильме я услышал хорошую фразу. Может, не вспомню дословно, но подходит как нельзя лучше: «Как же мне повезло знать кого-то и что-то, с кем и с чем прощаться так чертовски тяжело», — говорит папа, глядя на нас с братом, всё ещё стоящих в обнимку.
— Эй, ты выругался, — вдруг реагирует Миша, тыкая пальцем в отца. Тот слегка краснеет и почёсывает затылок, как провинившийся мальчишка.
— Эй, получается так, — сознаётся и дразнит брата. — Какой там нынче курс на ругательства в нашей копилке? — спрашивает, стараясь вернуть лицу серьёзный вид.
— Думаю, в этот раз можно простить папу, — комментирует мама, подойдя к нам. Она кладёт ладонь отцу на плечо, и тот притягивает её ближе за талию.
Может, дело в тёплом конце августа, а может в том, что их улыбки светят ярче, чем само солнце. Но я не могу приказать сердцу биться. Оно замерло, наблюдая за любимыми лицами, и я его не виню. Даже прокручивая в голове эту картину все месяцы, мне не представлялось, что будет настолько тяжело заставить себя уехать.
Кажется, отпуская нас во взрослую жизнь, кто-то забыл предупредить о том, чего именно стоит мечта.
Окидываю взглядом семью и замечаю, как отец кивает, давая понять, что нам пора. Нехотя отрываясь от жены, он идёт к водительскому месту, пока мама делает шаг ко мне.
— Родная, — выдыхает она, словно тоже не может поймать свои мысли. Найдя, за что зацепиться, она проходится пальцами по нескольким вьющимся прядям, а затем скользит по моему лицу, останавливаясь на глазах. Её собственные блестят им в ответ, но мама улыбается даже сейчас. Это её щит, оружие и лекарство. — Всё будет просто замечательно, вот увидишь, — говорит, будто убеждает нас обеих. — В своё время студенческие годы подарили мне столько ярких моментов! Кажется, целую жизнь, — добавляет с нескрываемым воодушевлением.
— Конечно, ты тогда познакомилась с папой, — отвечаю, поглядывая в его сторону.
— Да, но... это время познакомило меня ещё с одним очень важным человеком, — говорит мама и сжимает губы, будто радуется, что я не понимаю. — С самой собой, — отвечает после моего немого вопроса. — И я надеюсь, ты не упустишь такую возможность. Узнать Сашу — не дочь, сестру, подругу или школьницу, а просто человека — самое главное, чем следует заняться, — улыбается, не отрывая руки от моей щеки.
— И ты часто её вспоминаешь? — спрашиваю, оглядывая маму. Какой была девушка, только выпустившаяся из школы с мечтами стать художницей? Хотела ли семью и детей? Была бы счастлива увидеть ту, кем стала?
— Ту Вику? — искренне удивляется мама. — Она всегда со мной, дорогая, — отвечает, прикладывая ладонь к области груди. — Она мой внутренний компас. И всегда даёт понять, если вдруг я зашла в тупик, — добавляет, улыбаясь голубыми глазами с отблесками солнца.
Я лишь киваю, задумываясь над её словами, и после крепкого объятия следую к пассажирскому сиденью машины. Всё это время Миша не отпускает мою руку, и я цепляюсь за его пальцы, как за ускользающий край спадающего на пол одеяла. Тело вот-вот окажется обезоруженным, продрогнет на колючем воздухе, и я нежусь в остатках родного тепла.
— Это правда, что твой новый город больше нашего в несколько раз? — вдруг спрашивает Миша, с трудом поднимая на меня влажные глаза. Я разворачиваюсь на сиденье и прохожусь большим пальцем по следу на щеке. Киваю ему в ответ, не в силах проглотить засевший в горле ком. Его каштановые пряди резвятся на летнем воздухе, пытаются завлечь брата в свою игру, но его поза остаётся будто у статуи. — Тогда... Если вдруг потеряешься там... — Брат с трудом подбирает слова, и мне хочется забраться в его голову, чтобы помочь распутать слипшийся клубок. — Кричи! — выдаёт Миша, и я чувствую, как брови сводятся на моей переносице в полнейшем непонимании.
— Чтобы за мной приехала бригада скорой помощи?
— Чтобы я смог тебя найти, — выдыхает Миша, будто я задаю слишком глупые вопросы.
— И как ты поймёшь, что кричу именно я? А не другая потерявшаяся сестра? — спрашиваю, прогоняя внутренний зажим через смех. Как же мне будет не хватать его странных и всегда внезапных предложений.
Как же мне будет не хватать его...
— Потому что ты мой пингвин, — отвечает Миша, не скрывая удивления моей недогадливостью. И действительно, как можно было не понять? — Королевские пингвины... Они могут найти друг друга по голосу. И я тебя найду, — объясняет брат, крепко сжимая мои пальцы. — Я же тебя знаю.
Я же тебя знаю.
И впервые за последние дни я внимательно рассматриваю Мишу. Позволяю сердцу болеть. Заглядываю в большие голубые глаза с зелёными вкраплениями, из которых постепенно испаряется наивность, но остаётся доброта. В очередной раз прохожусь пальцами по густым непослушным прядям. Улыбаюсь динозавру на белой футболке.
«Я буду скучать» почти срывается с языка, но я замечаю, каких усилий ему стоит сохранить стойкость. Брат хочет казаться сильнее, быть похожим на отца, и мне остаётся лишь поддержать его в этой нелёгкой попытке.
— Я буду кричать изо всех сил, — обещаю ему, сжимая в ответ ладонь. Миша улыбается, и я прогоняю пелену перед глазами, чтобы проделать то же самое.
Папа заводит машину, и мне приходится забраться внутрь. Влажными ладонями пристёгиваю ремень и киваю. Отец медленно выезжает с участка, а я бросаю последний взгляд на дом: мама с Мишей машут с деревянной веранды, стоя в обнимку; окно моей мансарды отражает солнечные блики, подмигивая на прощание; а пышные кусты голубой гортензии, кажется, доносят до меня свой аромат. Когда мы оказываемся за забором, глаза невольно находят другой дом. Он одиноко стоит на углу и тоже не желает прощаться, как и его хозяин два месяца назад.
И следующие несколько минут я не только рассматриваю отдаляющиеся силуэты в боковом зеркале, которые машут мне вслед. Мысли наконец формируются в осознание: я потеряла одну из своих опор. Ту, за которой шла многие годы, будто Белов был моими ногами. Прокладывал путь через все тупики и шёл туда, где боязно, потому что страх не тягается с теми, кто не знает одиночества.
Что, если страх узнает, что я теперь с ним знакома?
— Мне ехать помедленнее? — вдруг вырывает из вихря папа. Перевожу взгляд влево и замечаю проблеск беспокойства на лице, которое сосредоточилось на дороге. Неужели моё волнение так очевидно? Или он, как всегда, просто видит меня насквозь?
— Нет, всё в порядке, — отмахиваюсь и вытираю потные ладони о джинсовые шорты. — Просто... Не думала, что будет так тяжело прощаться с домом, — выдыхаю, глядя в окно. Знакомые улицы проплывают в ускоренной перемотке, и вся жизнь проносится перед моими глазами: вот на этом пригорке Миша впервые упал с велосипеда; а за тем поворотом мы с Дэном бегали ловить бабочек; у того дома родители встречали после школы; а в этом парке Алекс вернул меня к жизни. Кадры сменяются, как на старом кинопроекторе, заедая в некоторых местах, будто память уже успела стереть часть воспоминаний. И чем дальше мы едем, тем сильнее натягивается нить, которая соединяет дом и моё сердце.
Боюсь, как бы она вовсе не порвалась с такого расстояния.
— Знаешь, ведь говорят, что дом — это не место, а люди, — чуть погодя произносит папа, всё ещё не сводя глаз с дороги. — А нас тебе ещё придётся потерпеть, — усмехается, выезжая на оживлённую трассу.
— Мне как-то не очень верится в эти слова, — признаюсь и прячу руки в карман толстовки, чтобы не содрать остатки лака. — Может, у тех, кто говорит такое, не было настоящего дома? — спрашиваю больше себя и не ожидаю ответа, но папа слишком любит рассуждать вслух.
— Хм, — выдыхает отец, останавливаясь перед светофором. Поворачивает голову в мою сторону и быстро окидывает взглядом. — Так ты думаешь, с людьми прощаться проще? — спрашивает, поднимая брови. Дорога тут же отвлекает его, а я продолжаю размышлять.
Вспоминаю Алекса, который говорил, что уезжать не сложно. Тяжелее оставить людей, которых любишь. Но у него никогда не было места, которое он мог бы назвать домом. Стен, которые лечат, когда всего лишь переступаешь порог. Запаха, который доносится из кухни, даже когда там ничего не готовят. Скамейки, которая начинает скрипеть, когда на неё взваливаются все члены семьи одним махом, но каждый раз продолжают её мучить. Окна, в котором можно словить самый яркий рассвет. За каждым пятном на ковре, царапиной на дверном косяке и вмятиной на диване хранится целая история. Целая жизнь.
Моя жизнь.
Но когда в зеркале заднего вида мелькает силуэт школы, которую мы давно проехали, мысли останавливаются. Возвращаются к папиному вопросу, и я прокручиваю его снова и снова. Надавливаю на свежую рану.
— Лучше хотя бы попрощаться с людьми, чем просто потерять, — отвечаю, с большим опозданием. Перевожу взгляд в окно, но обида всё равно просачивается наружу, вытекая липкими словами: — Особенно если они были твоей опорой, — признаюсь, но сдерживаю слёзы.
Отец наверняка понял, кого я имею в виду. Это выдал тяжёлый выдох и задумчивый взгляд. Мне кажется, в глубине души ему тоже обидно, что Денис не попрощался ни с кем из нас. Папа всегда называл его своим третьим ребёнком и повторял, что уже перестал удивляться, когда находит в Мише его черты. С Беловым связана большая часть моей сознательной жизни. Он настолько глубоко въелся под кожу, будто под него развился отдельный орган. А исчезнув, он просто вырвал его с корнем, оголив свежую рану.
Оставил меня без опоры.
— Ты забываешь о самой главной опоре, — вдруг произносит папа, то ли читая мои мысли, то ли отвечая на последнюю фразу. Наверняка сразу оба варианта. — Самой крепкой из всех, что можно построить. Та, что будет с тобой вне зависимости от времени и места, — продолжает, упорно глядя на дорогу. Но от меня не ускользает его загадочная улыбка, и я клюю на эту удочку.
— Что за она? — спрашиваю с живым интересом.
Папа бросает на меня короткий взгляд, а затем растягивает уголки губ, кивая в такт словам:
— Ты сама.
Его слова ставят меня в тупик свой абсурдностью и одновременной простотой. Мне не приходило в голову, что можно опереться на себя, если внутри всё ещё слишком шатко. И когда я говорю это отцу, тот лишь произносит с удивляющим меня умиротворением:
— Поэтому так важно не останавливаться и искать... Искать себя.
— Вы с мамой что, учились по одной инструкции? — усмехаюсь, улавливая схожесть их мыслей. Уже давно я заметила, что родители не являются копией друг друга, или полными противоположностями, которые притягиваются как магниты. Эти двое друг друга дополняют. Балансируют на гранях, удерживая один одного. Поэтому, разговаривая с одним, каждый раз кажется, будто слышишь отголоски другого.
— Гении мыслят одинаково, — гордо произносит папа, задирая нос. Но солнце тут же слепит его глаза, и ему приходится опустить козырёк, чтобы следить за дорогой.
— И дураки, — отвечаю, выпуская в сторону едва заметный смешок.
— Ты знаешь, порой так сложно отличить одних от других, что сам невольно задумываешься: может, не так и важно, гений я или дурак? — размышляет папа, подмигивая мне. — Для кого-то я всё равно останусь вторым. Так не лучше ли просто быть собой? Таким, каким получается.
Он и дальше рассуждает вслух, и я не замечаю, как ноша на сердце постепенно легчает. Мы заговариваемся настолько, что не с первого раза съезжаем с кольца, а затем пропускаем поворот. Но такие мелочи не мешают нам делиться мыслями о будущем, которые, впервые за последнее время, меня не страшат. Я смотрю на горящие глаза отца, который выбирает верить в лучшее, несмотря на всю тьму, которую видел, и одинокая мысль постепенно оседает в моём сознании:
Может, там мне действительно удастся отыскать Сашу, которая станет моей опорой?
***
«The Other Side of the Mountain» — художественный фильм (реж. Ларри Пирс, США, 1975), основанный на реальной истории лыжницы Джилл Кинмонт.
Но многие ошибочно полагают, что фраза принадлежит Винни-Пуху.