Глава 10. Лера
[ЛЕТО]
*2 недели назад*
— Я первой хотела здесь спрятаться, — усмехаюсь, выходя на балкон.
Плечи брата дёргаются от неожиданности, и сигаретный окурок выскальзывает из длинных пальцев прямо на землю. Тухнет в ту же секунду, и озадаченное лицо Коли сменяется слабым цоканьем. Детская привычка, проявляющаяся всякий раз, как я нарушаю его планы. То есть, довольно часто.
— Вообще-то, это была последняя, — с лёгкой грустью комментирует брат, провожая взглядом остаток своей зависимости.
— Тебе не кажется, что это как-то двулично? — спрашиваю, подходя ближе, и дублирую его позу. Упираюсь локтями в перила и поворачиваю голову в его сторону, замечая лёгкое недоумение. — Бороться за экологию и в то же время спонсировать табачную промышленность? Сам говорил, это треть всемирного мусора, — объясняю, приподнимая уголки губ.
Брат лишь усмехается и проводит рукой по каштановым волосам со слабым рыжим отливом, заметным лишь на таком закате, как сегодня. Пальцы задевают скруглённые очки и застревают в одном из многочисленных завитков на голове.
— Ты права, — даже не упираясь, признаётся Коля. Наверное, поэтому только с ним в этой семье я и могу поговорить. — Просто не думал, что будет так сложно вернуться.
Он цепляется глазами за шумный город, который кажется крохотным и суетливым с такой высоты, а я продолжаю молчать. Брат не был дома с тех пор, как отец выгнал его с очередного званого ужина под немое одобрение своих коллег. Коля заявил, что новая политика их строительной компании — плевок в лицо планете, и с тех пор его нога не переступала этот порог.
Но я не переживала за него. Я ему завидовала.
Он смог сбежать. Счастливчик.
После того дня в квартире остался лишь один человек, на которого отец мог направить свой гнев, свои нравоучения и, хоть и редкое, но всё же свободное время. И, если бы мне всё ещё было семь, это могло стать поводом для радости: ура, папе интересна моя жизнь. Но та девочка замерла посреди гостиной в окружении незнакомых людей, раза в три выше её, и слушает, как отец отвечает «три» на вопрос, сколько у него наследников.
Она всего лишь девочка.
Прогоняю воспоминание резким рывком головы и поворачиваюсь к брату. Прохожусь ладонью по тёмной ткани его костюма, смахивая пепельную пыль, затем поправляю галстук и укладываю пальцами пару локонов. Коля не возражает, молча наблюдая за моими движениями. Знает, что я продолжу так делать. А я знаю, что она всё равно найдёт, к чему придраться.
Сквозь застеклённую дверь просачиваются шумные голоса, и мы переглядываемся.
— Ставлю десять баксов на то, что разговоры о бизнесе начнутся раньше, чем мать выпьет первый бокал, — говорит Коля, протягивая мне ладонь.
— Ставлю двадцать, что они смогут продержаться до второго, — выгибаю бровь и закрепляю наше пари ответным рукопожатием. В конце концов, родители не видели всех детей в одном помещении уже очень давно. Должно ведь найтись что-то помимо работы, о чём наша семья ещё способна поговорить.
***
— Не злорадствуй так явно, — шикаю Коле, закатывая глаза, и нехотя протягиваю под столом смятую купюру. Я проиграла, не успев даже взять в руки столовые приборы.
Брат лишь усмехается и поглядывает на мать, смахивающую тёмно-рыжие волосы, которые мешают ей сделать очередной глоток из бокала с алой жидкостью. Она скрещивает ноги в коротком сером платье и откидывается на спинку нового итальянского обеденного стула. Когда её утончённая ладонь ложится на плечо по левую сторону, я замираю.
Злость тугим комком завязывает желудок, и только что проглоченный кусок мясной закуски застревает в горле. Отец даже не ведёт бровью, когда её рука скользит от предплечья к локтю. Словно её тут и нет. Просто приложение к его статусу.
— После летней практики он думает выделить нам целый проект, — слышится справа от Коли голос одного из старших братьев. Тим поворачивается на своего близнеца и кивает, улыбаясь во все свои тридцать два зуба. Или сколько их там у будущих акул крупного бизнеса?
— Я почти уверен, что постоянные должности у нас в кармане уже через пару месяцев, — перенимает словесную эстафету Дима, обращаясь к отцу.
Братья похожи между собой сильнее, чем я со своим отражением: тёмно-русые волосы отца, аполлоновский рост дедушки, мамины голубые глаза и самоуверенность большей части семьи Ковалёвых. В детстве я различала их лишь по причёскам, уложенным на разные стороны лица.
Отец предлагает поднять бокалы за успех старших детей, и мы с Колей снова переглядываемся — можно зачеркнуть ещё один пункт в бинго по семейным ужинам, которое мы составили ещё четыре года назад. Родительское восхищение старшими стало лишь сильнее, когда те, успешно окончив пресловутую школу, поступили на управление бизнесом.
Когда месяц назад туда поступила и я, отец только кивнул и прошёл в свой кабинет, захлопнув дверь.
— А как твоя «учёба»? — с заметной неприязнью спрашивает папа, оглядывая Колю. До сих пор не может простить, что тот нарушил семейную традицию. Вместо того, чтобы пойти по стопам всех мужчин в роду, брат решил разобраться в строительстве изнутри. Может, стоило покупать ему не так много конструкторов в детстве? — Не передумал? — серьёзно добавляет отец, поднимая брови. Уложенные назад волосы слегка дёргаются, когда он облокачивается на стол и упирается взглядом в брата.
— Вообще-то, передумал, — вдруг выдаёт Коля, копируя его движения, и теперь даже я поворачиваюсь в его сторону.
Неужели решил поддаться на многолетние уговоры? Пойдёт в фирму отца?
— Не удивлён, — с едва скрываемым интересом произносит папа. Но его радость не успевает проснуться, когда брат с постепенно проявляющейся улыбкой произносит следующее:
— Я перевёлся год назад, — обрубает он. — Теперь изучаю инженерную экологию, па-па, — ухмыляется Коля, процедив последнее слово, и откидывается на спинку стула, медленно скрещивая руки и поправляя спустившиеся на нос очки. Кажется, ему уже давно плевать, на каком месте в списке любимых детей стоит его имя.
Отец ударяет руками по столу: приборы падают на пол, мать отставляет бокал с покачивающейся жидкостью, а повар, приглашённый на ужин, застывает прямо в проходе с двумя тарелками запечённой говядины. Мама жестом показывает, чтобы тот вернулся на кухню, и я только успеваю втянуть воздух, продолжая наблюдать за очередным семейным скандалом.
— Не собираюсь спонсировать твои подростковые капризы, — сквозь зубы процеживает отец. И никто не решается вставить слово в их перепалку.
— О нет, — наигранно расстраивается Коля. Кажется, жизнь вне дома пошла ему на пользу. Раньше за столом из него невозможно было вытянуть больше десяти слов. — Неужели мне придётся найти работу и научиться выживать без твоих связей? — язвит и косится на старших. Все за столом знают, как именно Тиму и Диме достались престижные места на стажировке, которыми они так гордятся — папины знакомства могут проложить неплохую дорогу. Ума им не занимать, но по большей части близнецы всегда выезжали за счёт обаятельной улыбки, стальной уверенности и кошелька.
— Посмотрим, что будет, когда ты приползёшь просить прощения, — напирает отец, вцепившись в край стола.
— Виктор... — безуспешно встревает мама.
– Кажется, в этом доме уже достаточно пресмыкающихся, — бросает в ответ Коля и косится на братьев.
— Следи за языком, — начинает один из близнецов, пытаясь сдержать краску на лице.
— Прекратите, — резко обрывает ссору мама. На мгновение её наигранный фасад спадает, обнажая каждый острый угол. — Все вы, — проходится взглядом по каждому из мужчин. — Иначе я...
— Зачем же так нервничать, мама? — с раздражающим отца спокойствием произносит Коля. — Выпей ещё бокальчик. Или вино уже не помогает терпеть его характер? — добавляет брат, протягивая ей свой бокал.
Пощёчина. Разбитое стекло. Крик. Скрип стула по паркету.
— Приятно было повидаться, семья, — бросает Коля, и тряпичная салфетка из его рук приземляется прямо на тарелку. Брат разворачивается и широкими шагами удаляется к выходу.
Я встаю из-за стола быстрее, чем успеваю подумать.
— Сядь на место, — приказывает отец, с трудом опускаясь обратно, и я замираю. Тело, словно по указке, норовит вернуться. Не может сопротивляться его голосу.
Я почти делаю этот шаг, но взгляд цепляется за незаметную деталь — экран его телефона загорается от уведомления. С расстояния не разглядеть, что именно там написано. Однако от меня не ускользает, как его глаза пробегаются по тексту, а затем он молча встаёт и выходит на балкон, перед этим указав мне пальцем на место.
И в эту секунду что-то внутри меня загорается, желая сжечь дотла себя и всё вокруг.
Неужели он прямо сейчас говорит с ней? Пока мы тут?
Не отдавая отчёта, разворачиваюсь и почти бегом вылетаю в прихожую. Коля уже забрал свои вещи и приближается к дверной ручке. Хватаю его за рукав пиджака и заставляю обратить на себя внимание.
— Не уходи, — вырывается из онемевшего рта. В этом доме он привык молчать.
— Ты же видишь, что мы больше не уживаемся, — с горькой улыбкой отвечает брат.
«Не оставляй меня с ними» хочется кричать на весь дом, но я сглатываю подступивший порыв. Вместо этого напоминаю ему:
— Завтра годовщина бабушки, — произношу еле слышно. За пять лет так и не научилась говорить это вслух. Признавать, что её уже нет.
— Помню, — вздыхает Коля и треплет меня по голове, словно мне снова шесть. — Но мне правда лучше уйти, Лямбр, — усмехается от прозвища, которое дал в том же возрасте. Наверное, все братья-ботаники имеют странные увлечения, и моего в те времена бросало в жар от французского и минералогии. А «янтарь», который так напоминает ему мои волосы, слишком заманчиво звучит на этом лягушачьем языке, чтобы не превратиться в кличку.
— Может...
— Ты справишься, — кивает он. — Всегда справляешься, — добавляет и, не дожидаясь моих возражений, захлопывает дверь.
Я стою на месте ещё несколько секунд и моргаю в пол. Не даю слезам скатиться на макияж.
Он прав. Каждый раз мне удаётся справиться.
Только это вовсе не значит, что мне легко.
— Валерия, бегом на место, — слышится за спиной голос мамы.
Оборачиваюсь и замечаю её пристальный взгляд. Словно сканером, она проходится по каждой детали, а затем приближается ко мне. Слеза в углу глаза замирает, боясь показаться на свет. Мамина рука тянется прямо к ней, и у меня перехватывает дыхание, когда её пальцы едва заметно подрагивают. Но через секунду рука меняет вектор, и я разочарованно выдыхаю.
— Неужели морщинки? — искренне пугается мама, проходясь по коже вокруг глаза. — Надо будет привезти тебе французский крем из нашего отпуска. Знаешь, у него отличный состав. — Она начинает забалтывать меня рассказами о дурацком креме, заводя обратно в комнату. Её голос сменяется со строгого на лёгкий, почти девичий, и я задумываюсь: как скоро этот брак добавил ему присущей теперь наигранности?
Одинокая слеза в моём глазу так и остаётся на самом краю, садясь со мной за внезапно кажущийся неоправданно большим стол. Она слушает скучнейшие разговоры отца с близнецами, в которых нам обеим нет места. Подглядывает за мамой, осушающей бокал за бокалом в прикуску с телятиной средней прожарки, которую повар всё же рискнул подать. И почти вылазит наружу, когда в конце вечера замечает в прихожей отца, забирающего ключи от машины. Может, мама и поверила в байку про срочное совещание, но я вижу только его глаза, проверяющие этот проклятый телефон.
Поэтому я несу слезу с собой до тех пор, пока не оказываюсь на плитке под горячим напором воды. Сажусь прямо в одежде, предварительно заперев дверь. Платье задирается выше бёдер, и ещё недавно свежий порез выползает наружу. Прохожусь по нему пальцем, стискивая зубы. Кипяток ошпаривает кожу, и тот начинает щипать.
Зажимаю рот рукой, когда из груди вырывается натужный звук.
Смотрю на лезвие в углу кабинки, спрятанное в одной из многочисленных банок с косметическими средствами, привезённых мамой. Представляю, как оно впивается в рану острым углом. Выпускает кровь, поддаваясь нажиму. Освобождает меня от боли.
Почти тянусь к нему, когда слышу «не надо» где-то на задворках сознания.
Завтра её день.
Я должна продержаться ещё хотя бы день.
*Наши дни*
Ещё никогда мне не хотелось запустить телефон в стену. По крайней мере, не после «комплимента».
— Валерия, я просто говорю, что этот наряд тебя полнит, — вздыхает мама, будто не сама начала этот разговор. — Недостатки нужно скрывать, а не махать ими на виду у остальных, — добавляет и переходит к следующему ногтю, ловко маневрируя пилочкой. Фон на дисплее выдаёт очередной пятизвёздочный отель, в котором отец оставил её на время рабочего звонка. Липовая должность даёт ей лишь видимость привилегий в компании, а он не может расстаться с бизнесом даже во время давно запланированного отпуска. Теперь, обойдя каждый торговый центр, мама наверняка запишется на все отельные процедуры, желательно включающие пару бокалов игристого, лишь бы не сойти с ума в одиночестве.
И, видимо эти пять свободных минут она решила посвятить критике моего внешнего вида. Который я выбирала для себя. На свою же вечеринку.
— Не думаю, что эта одежда разрушит мою репутацию, — пытаюсь отшутиться, застёгивая нижнюю пуговицу на короткой приталенной рубашке. В магазине мне казалось, что голубой в белую полоску будет красиво сочетаться с глазами. После слов мамы мне хочется разорвать её на куски, и я всей душой ненавижу слёзы, которые скопились на выходе из глаз.
— Ошибаешься, — с интонацией знатока отвечает мама, снимая полотенце с мокрых волос. Без слоя косметики, в отельном халате и в одиночестве она выглядит как... мама. Не как строгая начальница, бизнес-вумен или истеричная жена. Как настоящий человек, каких в этом доме уже почти не осталось. — Люди будут искать трещины в твоём фасаде. Всегда. В которые смогут пробраться. Сломать тебя, — произносит она так, словно проживает каждое слово в этот момент. — Поэтому ты всегда должна выглядеть бе-зу-пре-чно, — добавляет с гордо поднятой головой и указывает на себя. Затем рассматривает меня сквозь экран, и я ёжусь от пристального взгляда. Стараюсь не опускать подбородок, не подавать виду, но чувствую, как он начинает трястись под её сканом. — С твоими бёдрами нельзя надевать такие облегающие джинсы. А эта помада только подчёркивает нелепые веснушки, — комментирует, цокая языком. Тушь в моих руках сжимается до треска, а ладонь так и норовит дотронуться до штанов. Словно это сможет исправить фигуру. — И что с длиной рубашки? Не тебе надевать такие вещи, с этой талией, — искренне удивляется она, и я в ступоре замолкаю, прокручивая её комментарии. Осматриваю себя в зеркало, не наблюдая образа, который ещё несколько минут назад вызывал улыбку на лице. Вижу лишь складки, выпирающий живот, слишком большие бёдра, яркие веснушки... Тело вдруг кажется нелепым, слепленным каким-то неумелым человеком. Каждая линия противоречит предыдущей, и мне хочется снова оказаться в душевой кабине. Прикоснуться к холодному металлу. Перекроить каждый сантиметр.
Мать пытается дать какие-то советы, но меня отвлекает лёгкое покашливание в другом углу комнаты, и я спешу попрощаться:
— Я всё поняла. Мне пора, — бросаю и завершаю звонок, оборачиваясь на дверь.
Невозмутимая высокая фигура в чёрной рубашке с закатанными рукавами и тёмных брюках опирается на проём, держа крепкие руки в карманах. Каштановые волосы свисают с двух сторон лба, а на правом ухе заметна едва различимая серёжка. Больше, чем этот серебряный аксессуар, я не ожидала увидеть в своей комнате только его обладателя. Он пристально разглядывает меня из угла, и я сдерживаю желание захлопнуть дверь прямо перед его носом.
— Что нужно? — безразлично бросаю, разворачиваясь обратно к зеркалу. Только сейчас вижу, что тушь тонкими полосками стекла по щекам, поддавшись липким слезам. Но я продолжаю красить глаза, не удостаивая незваного гостя честью наблюдать мою секундную слабость.
— Они спрашивают, где можно взять ещё стаканчиков, — отвечает Белов и делает три медленных шага по направлению ко мне. — Похоже, на твою прощальную вечеринку решили прийти абсолютно все, — с какой-то грустью в голосе добавляет он. Краем глаза замечаю, как следит за каждым действием, и сдерживаю мурашки, которые вздумали пробежать по спине. Им кажется, он тоже видит всё, о чём говорила мать.
— В нижнем шкафчике, рядом с запасами салфеток и остальной ерунды, — говорю почти монотонно, стараясь не выдать желания ударить кулаком в стену. Тушь липнет к ресницам, но я продолжаю настойчиво прокручивать щёточку между ними, словно это остановит дурацкие слёзы. — Что-то ещё? — добавляю, сжимая челюсть. Голос дёргается, спотыкаясь о ком в горле, и я хочу ударить себя по голове за то, что вообще продолжаю этот разговор. Тем более с ним.
— То, что она сказала...
— Это тебя не касается, — отрубаю, бросая тушь на столешницу.
Разворачиваюсь к Белову и с невозмутимым лицом прохожусь по нему взглядом. Пытаюсь найти, за что зацепиться в его идеальном фасаде. Но у этого, в отличие от моего, так и не появилось ни одной трещины за все два месяца отсутствия. Что только сильнее злит всё моё нутро.
— Каре отрезать не удалось, и ты решил проколоть своё нежное ушко? — издеваюсь, стараясь задеть. Желчь выплёскивается за края, а он единственный, на ком я могу отыграться. Не зря ведь годами оттачивала мастерство.
— Нежное ушко? — вдруг усмехается Дэн, приподняв уголок губ. — Судишь по своим эрогенным зонам? — добавляет, наклоняя голову, и я представляю, как со всей силы впечатываю её в колено. Или дверь. Или стену. Что угодно, лишь бы стереть ухмылку с его самодовольного лица. И пока в голове рисуются картины, он продолжает: — То, что она сказала — полная чушь, — говорит серьёзным тоном.
Я хочу возразить, но рот застыл в ступоре вместе с остальным телом. Лишь чувствую, как брови свелись на переносице. Это что, комплимент? Или...
Люди будут искать трещины.
Или очередной способ поиздеваться?
— Не согласен с ней? Или есть свои возражения к моему наряду? — взрываюсь и упираюсь руками в бёдра. Дыхание запирает, когда понимаю, что он начинает осматривать меня. Видеть каждый недостаток. Мама советовала спрятать их подальше, но моё упрямство снова поступило наоборот.
— Есть одно замечание, — отвечает Белов, закончив свой осмотр. Указательным пальцем он просит меня подойти, и от этой наглости я почти взрываюсь.
Резко наклоняюсь обратно к столешнице с косметикой, и тянусь за помадой, но та выскальзывает из рук. Сделав всего шаг, Дэн просовывает палец в одну из петель для ремня на моих джинсах и разворачивает к себе. Тело зачем-то повинуется настойчивой хватке, и я оказываюсь перед ним. Едва уловимый аромат морской соли вдруг заполняет лёгкие. Одним движением он умудрился продемонстрировать власть, которой у меня никогда не было. От него даже пахнет свободой, и это ощущается, как самая сильная пощёчина.
Ладно. Этот идиот хочет критиковать меня? Пожалуйста. Но я выстою это с гордо поднятой головой. Как и всегда.
Вздёрнув подбородок, замечаю пристальное внимание голубых глаз, спускающихся ниже ключиц. Ловким движением его руки оказываются на застёгнутой пуговице в районе груди и замирают там. Белов выгибает бровь, взглядом спрашивая разрешения, но я продолжаю равнодушно стоять, несмотря на учащённое дыхание. И когда на лице Дэна появляется тень усмешки, картины с его головой, ударяющейся о моё колено, снова всплывают слишком ярко.
— Если боишься, что кто-то заметит недостатки — обезоружь его достоинствами, — цитирует кого-то Белов. Сомневаюсь, что такая мысль могла зародиться в его недалёкой голове. Затем его руки быстро расстёгивают пуговицу, освобождая верхнюю часть моей груди, край кружевного лифа и застрявший в горле выдох. Его указательный палец дёргается возле ткани, будто он вдруг захотел дотронуться до неё, и я не успеваю уследить за вихрем мыслей в голове. Впрочем, тот всегда оказывается быстрее меня.
Белов делает шаг назад и снова просовывает руки в карманы брюк, оглядывая результат своей работы. Слишком долго. Серёжка в ухе задела какую-то часть его мозга?
— Закончил? — спрашиваю, отвернувшись к косметике. Беру помаду, чтобы занять руки, которые вдруг стали непослушными. — Тогда проваливай к остальным, — бросаю, проходясь красным цветом по губам. И действительно, кто-то будто подсветил каждую веснушку проектором. Тянусь за салфеткой, чтобы смыть, как слышу:
— Не в моих принципах быстро заканчивать, — произносит Белов, отходя к двери. Салфетка так и остаётся в миллиметре от губ, когда я ищу в голове подходящую колкость. Как назло, все они сегодня они не в настроении, поэтому решаю просто проигнорировать его примитивную подколку. Впереди ещё целый вечер, и мне понадобится жидкое подкрепление, если я хочу пережить каждую из них. — Ну же, Ковалёва. Вторая шутка без ответа, — подначивает Дэн, задерживаясь рукой за проём. — Я ведь уже начал тебе поддаваться, — подмигивает, удаляясь из моего поля зрения.
Только тогда я выдыхаю и вытираю следы от слёз на лице. Ещё несколько минут стою, уперевшись руками в столешницу, и пытаюсь вернуть в норму разбушевавшееся дыхание. А в голове всё это время вертится лишь два вопроса:
Во-первых, какой из напитков поможет мне быстрее выжечь из памяти разговор с матерью, из-за которого всё ещё трудно посмотреть на себя в зеркало?
А во-вторых... Этот Белов явно не тот, что уехал из города два месяца назад. Непонятно лишь, кто из них раздражает меня сильнее.