Глава 9. Алекс
[ОСЕНЬ]
Крупные капли стекают с матовой поверхности зонта.
Раз. Два. Три.
Спрыгивают мне на плечо, скатываются по чёрной ткани костюма и достигают земли.
— Сегодня мы собрались, чтобы проститься...
Откашлявшийся голос произносит речь. Я не слушаю.
Ботинки утопают в смешанной с грязью и листьями траве. Сзади дважды чихнули. Деревья замолкли, сопротивляясь ветру. Небо затянуло серой плёнкой, сквозь которую уже ни за что не доберётся солнце. Запах сырой почвы бьёт в нос.
Я слушаю, как дождь барабанит по коричневому дереву.
— Сегодня мы молимся не только о её упокоении...
Единственный человек в белом. Толпа в чёрном. Белые венки. Один розовый.
Тишина.
Кто-то говорит слова, кто-то плачет, кто-то перешёптывается. Но внутри — тишина. Звуки, мысли... всё затихло. Душа замолчала.
Скрип ремней, стук корпуса о землю и первые шаги женщины. Подкосившимися дрожащими ногами она ступает к яме и бросает горсть. Кто-то хватается за сердце. Все сопереживают.
Они не понимают, что этим клочком она попрощалась со своей жизнью.
— Наша очередь, — раздаётся шёпот у моего правого уха.
Тонкие пальцы сжимают ладонь и тянут вперёд. Тело поддаётся, не имея собственного веса, и мы в мгновение оказываемся у обрыва. Темнота внизу кажется почти бездонной. Безжизненной. Отчуждённой.
Влажная земля забивается под ногти, измазывает кожу и мелкими комьями спадает вниз. Стучит по крышке без ритма и чувства такта. Отбивает последние звуки.
Надеюсь, она не испугается.
Я хочу остаться. Сказать, чтобы она не боялась. Что это всего лишь сон. Что мы скоро будем вместе. Но две руки крепко держат меня за локоть. Оттаскивают в сторону.
Кто-то идёт вперёд, но я ничего не вижу. В глазах глухая стена из слёз, но я не помню, когда начал плакать. Не чувствую, как они скользят по лицу и смешиваются с дождём. Или он уже прекратился?
Низкий крест резким движением входит в свежую насыпь. Он врёт. Буквы, цифры... Всё ложь, вплоть до даты после тире. В конце кто-то поставил точку, чтобы заставить других поверить.
Но не меня. Пусть даже не пытается.
Толпа смешалась в чёрно-белое пятно: складывает венки, ставит фотографии. И плачет. Плачет. Плачет.
Пожалуй, они и правда поверили.
Но не я.
Руки снова волокут меня к людям. Становлюсь рядом с двумя фигурами в чёрном. Остальные в хаотичной змейке ползут к нам. Сквозь насморк, слёзы и резкий ветер слышится «соболезную» и «мне так жаль». Чужие ноги наступают на ботинки, когда кто-то тянется обнять. Потные ладони дотрагиваются до лица. Кивающие головы жалобно смотрят куда-то сквозь меня.
Рыжие волосы потемнели под тяжёлыми каплями, но сохранили каждый завиток. Стоя за руку с грузной женщиной, мальчик шмыгает носом и тут же проходится рукавом по лицу.
Но он не должен.
Он должен сидеть в летнем парке, смеяться с её шуток и нелепо пытаться дотянуться до её плеча. Должен быть там с ней, где она его ждёт. Всех нас ждёт.
Она там, а не здесь.
Она там.
Она не здесь.
Она...
Воздуху не пробраться сквозь эту бесполезную щель в горле. Оно сжалось до предела, начало душить себя изнутри. Тянусь рукой к тугому галстуку, но петля не слабеет. Хочет остаться здесь.
— Стой, — произносит голос сбоку, и я оборачиваюсь.
Саша.
Пытаюсь рассмотреть бледное лицо, когда её пальцы начинают распутывать ткань вокруг шеи. Кожа под глазами покраснела в цвет разодранных губ. Остро выступающие ключицы обрамлены насквозь промокшими тёмными прядями. Веки с трудом поднимаются, будто требуют помощи от пальцев, на которых не осталось ни лака, ни самих ногтей.
И тогда я вижу их.
Эти глаза.
Лесные. Оливковые. Принадлежащие им обеим. Родные. Любимые. Принадлежащие теперь ей одной.
Матрица не выдержала собственного сбоя и забрала одни из них как расплату за счастье.
Они утопают в солёной темноте, и я протягиваю ладонь, чтобы впитать это море. В них боль, и обида, и злость, и потеря... и вина? Ураган разразился в самом их центре, но я не тот, кто сможет его успокоить.
Я тот, кто его устроил.
— Благодарим вас за соболезнования, — раздаётся вдалеке наигранная жалость.
Шея дёрнулась в сторону быстрее, чем я успел дослушать. Несмотря на окружающую влагу, во рту пересохла последняя клетка. Хруст, будто треснуло сразу несколько зубов, отрезвил и заставил ослабить челюсть.
Чёрный палач стоит под руку с побледневшей женщиной. Кажется, её вот-вот снесёт следующий порыв ветра. Все вокруг выглядят так, будто настал конец света. Но не он. Прямая осанка, свежевыбритое лицо, ни одного выбившегося волоска из уложенной причёски... Каждая нитка, вплетённая в угольный костюм, упивается вниманием.
И когда уголок его губ приподнимается в ответ на очередное проявление скорби, я делаю шаг навстречу. Рукав пиджака выскальзывает из тонкой ладони, и негромкое «Алекс» остаётся позади. Тело горит, и я хочу его сжечь.
Мой кулак оказывается на его лице прежде, чем я успеваю его разглядеть.
— Какого...
Удар.
Он шатается. Прикрывает нос рукой.
— Ублюдок.
Кулак находит скулу.
Кровь падает на землю.
— Это из-за тебя.
Ещё удар.
Крики с разных сторон разносятся эхом по пустому кладбищу.
— Она умерла из-за тебя.
Я бью, пока ладонь не начинает неметь.
Колочу, пока он не сгибается вдвое. Втрое.
Меня тащат назад. Брыкаюсь ногами, скользя по грязной земле. Он встаёт, отряхивая кровь с лица. Рвусь вперёд, но кто-то хватает за плечи. Он возвращается на место. Будто ничего не случилось.
Будто он не убил её.
Всё вокруг слишком тёмное. Или я окружён людьми в чёрной одежде. Садят меня на что-то бетонное. Стирают его кровь с моих костяшек, но я хочу её оставить. Говорят слова, которые не имеют смысла. Просят о вещах, которые ничего не изменят.
— Он вас отвезёт. — Хриплый голос Лены первым долетает до вязкого сознания. Кажется, я не слышал его уже несколько дней.
Звяканье металла, быстрые шаги, непослушное тело и хлопанье автомобильной двери. Я оказываюсь в салоне, пропахшем табаком и едким ароматизатором. Машина заводится с третьего раза и резким рывком двигается вперёд.
Мы едем минуту, десять, час... Я не считаю время. Оно перестало иметь значение. Чувствую крепкую хватку на своей ладони, и кажется, только она заставляет моё сознание остаться здесь. Не сбежать навсегда в заколоченный гроб.
Дождь размывает дорогу, и мы скользим на повороте. Но разбиться не страшно. Боль восседает во главе угла, диктует свои правила. Она не оставляет места для других чувств.
Кто-то помогает выбраться на воздух. Но и он пропитан скорбью. Размякшие листья с трудом поднимаются с земли, путаются в собственном вихре. Ноги ведут к подъезду, прячут тело от мокрой завесы. Металл звенит в дрожащих руках сбоку, и я забираю ключи. Прислоняю холодный чип к замку и захожу в тень. Следом слышны неуверенные быстрые шаги.
Лестница. Пролёт. Три раза.
Дверь в квартиру открывается с едва различимым скрипом. Тоже хочет, чтобы её оставили в покое. Стены пропахли печалью, и я пытаюсь сбежать. Не снимая обуви, ступаю на затоптанный ковёр и делаю несколько шагов. Ищу свои вещи. Но квартира заставлена коробками, сваленными по углам. Ключи от машины. Тумбочка, стол, рюкзак — всё наизнанку, но их нет. Каплю алкоголя. Спирт должен выжечь это чувство из груди.
Темнота в глазах прорезается ярким пятном. Свет из приоткрытой двери берёт меня за руку.
Останавливаюсь на пороге и задерживаю дыхание. Её запах пробирается через нос, щекочет горло и игриво забегает в лёгкие, сладко оседая внутри. Вызывая обычно улыбку, сегодня он выманивает лишь тихий гортанный звук, который сопровождает новый поток слёз. Тело поддаётся дрожи, вытряхивает из меня каждый вздох.
Я падаю на колени, крепко сжимая голову.
Каждый шаг отдаётся толчком в груди. Словно кто-то завёл давно заржавевшую игрушку, и я чувствую, что вот-вот сломаюсь. Измеряю коридор своими ботинками, пока цифра не начинает переваливать за тысячу, две, три...
— Держи. — Горький аромат больничного кофе бьёт в нос, и я забираю из рук Лены бумажный стакан. Она не поднимает взгляда, упираясь глазами в плитку под ногами, и садится на кушетку.
Напиток обжигает губы, застревает в горле мелкозернистым осадком, но кашель не помогает избавиться от сдавливающего чувства. Второй глоток усиливает дискомфорт, но я выпиваю половину. Пытаюсь отвлечься на его вкус, напоминающий раскрошенную землю, но все мысли возвращаются к двустворчатой белой двери в конце коридора. «Операционный блок» едко выделяется красным на фоне невзрачных стен. Тусклые лампы подсвечивают несколько пустых сидений, утопающих в полуночной тени. В дальнем углу слышится звук швабры, и я оборачиваюсь на каждый мелкий шорох. Плескание воды в ведре, щелчок металлической двери лифта, быстрые шаги в закрытом кабинете.
— Наверное, не стоило тебе звонить... — слышу растерянный голос Лены и сажусь рядом. Кладу ладонь на трясущуюся руку и вздрагиваю от заледеневшей кожи. Ей тоже непривычно это касание, но она сжимает в ответ мои пальцы. Словно из страха, что я вот-вот отпущу. — Я просто... запаниковала, — признаётся, с трудом выдыхая воздух. — И если она... Когда она проснётся, я знаю, сразу же захочет тебя увидеть, — запинается, сжимая скулы.
— Ты всё правильно сделала, — говорю спустя пару минут, вкладывая в голос все остатки спокойствия, которые смог отыскать. Я забыл этот вкус, как только выбежал из Сашиной комнаты и скрылся за зданием общежития, на ходу забираясь в машину. Два часа назад в телефоне прозвучало «Катю срочно кладут на операцию», и я не выпускал его из рук всю дорогу до больницы. Боялся не услышать очередной звонок. Боялся не успеть.
Туман в голове до сих пор не рассеялся, но горящий дисплей напоминает набрать ответное сообщение, и я печатаю «без изменений», блокируя экран. Не позволяю мыслям вернуться в неосвещённую комнату, лечь на тесную кровать и утонуть в её горячих объятиях. Я там, где должен быть.
— Послушай, — вдруг произносит Лена, отставляя в сторону остывший кофе. Она потирает ладони, собираясь с духом, и я невольно задерживаю дыхание. — Когда это закончится, я думаю... Нам не помешает переезд, — выпаливает она, рывком отклеивая словесный пластырь. — Я говорила с Катей, и она не находит эту идею совсем уж плохой. Кажется, даже наоборот, — добавляет, с опаской заглядывая в моё лицо. Но на нём не отображается ничего, кроме ступора.
— Как... переезд? Куда?
— У моей двоюродной сестры есть гостевой дом на юге. Первое время смогу подработать у неё, да и Катя ещё ни разу не видела моря... — объясняет Лена, медленно прожёвывая каждое предложение.
— А врачи? Больница?
— Её врач сказал, после этой операции шансов на рецидив нет. А больницы есть везде, Алекс. Мы ведь не на Марс собираемся, — пытается усмехнуться она, но сталкивается с тишиной с моей стороны.
— Похоже, что именно туда, — бормочу, прокручивая в голове её слова. — Лена, как я смогу за ней приглядывать? Что скажет отец? Если он перестанет перечислять средства...
— Мы справимся сами, — холодным тоном отрубает Лена, выпрямив спину. — У меня есть сбережения, и мы сэкономим на жилье. Я не хочу, чтобы нас с ним что-то ещё связывало, понимаешь? Давно пора это прекратить. И ей... Ей так будет лучше, — добавляет, поворачивая голову в сторону дверей. — Я знаю, ей будет лучше, — словно молитву, повторяет Лена.
— Она правда этого хочет? — спрашиваю спустя две долгие минуты. Голова кружится, не успевая за информацией.
— Она хочет жить, Алекс, — выдыхает Лена, разворачивается ко мне и кладёт тонкую руку на плечо. — И хочет, чтобы ты жил. Мы обе хотим. — В тусклых зелёных глазах мелькает проблеск света. То ли от мигающей лампы в конце коридора, то ли от всплывающих видений манящего будущего. — Ты мог бы... Мог бы поехать с нами, — нервно предлагает она, цепляясь пальцами за серый материал куртки. — В часе езды есть хороший университет. Можно начать жизнь с чистого листа... Вместе с нами. — Её пальцы аккуратно проходятся по шву над рукавом, а затем оказываются на моей щеке. — Он достаточно испортил жизнь всем нам. Но мы можем попытаться всё наладить, — слабо улыбается она, разглядывая моё лицо. Лена проходится взглядом по каждой линии, и я гадаю, кого именно она видит перед собой: меня или его? — Помнишь день, когда он нас познакомил? Тебе тогда было всего восемь. Кажется, почти девять, — вдруг произносит Лена, и я киваю в ответ. Словно прямо сейчас выглядываю из-за угла своей комнаты, вцепившись в недавно покрашенную стену. — Первое, что ты сказал...
— «Мне не нужна новая мама», — отвечаю за неё, опуская глаза в пол. Тот день закрепился в моей памяти ярче, чем она думает. Я только смирился с одиночеством, как в доме появился чужой человек. Женщина, из-за которой он хотя бы изредка улыбался. Но я не хотел, чтобы он был счастлив. Каждый след на теле лишь сильнее подогревал одно единственное желание: ему должно быть так же одиноко, как и мне. — Прости, — пытаюсь извиниться, но Лена лишь мотает головой.
— Это мне нужно просить прощения, — перебивает она, закладывая волосы за ухо.
— Тебе? Ты ничего не сделала, — отрицаю, поворачиваясь к ней.
— Вот именно. — Её руки складываются в замок, словно это помогает собрать силы, чтобы произнести следующие слова: — Я долго пыталась убедить себя, что в этом нет моей вины. Что я просто прислушалась к твоим желаниям. Тогда мне казалось, что это правильно, — рассказывает она, сжимая костяшки пальцев. — Он сказал, у тебя холодный характер. И я поверила. Говорил, что ты закрытый, что любишь быть один. И я снова поверила... Только когда появилась Катя, я поняла, как сильно ошибалась, — усмехается она, вытирая одинокую слезу. — Конечно, моя малышка растопит даже ледяную глыбу, мы-то с тобой знаем. Но тебе стоило взглянуть на неё, и я увидела: вот он, центр твоей вселенной. Так любят люди с очень большим, и очень одиноким сердцем, — говорит она, и я не решаюсь перебить. Не могу даже вдохнуть. — Ты не хотел, чтобы я заменила тебе маму, и нет ничего страшного в этой просьбе. Страшно, что взрослый послушал просьбу раненого ребёнка и не попытался ничего сделать с этой самой раной. Я оставила тебя с одиночеством, считая, что ты сам этого хочешь, — сознаётся она и просит прощения. — Я совершила самую большую ошибку, которую не хочу повторить, — говорит, накрывая мою ладонь своей. — Я хочу о тебе позаботиться, Алекс.
Только когда она выдыхает, я позволяю кислороду добраться до лёгких. Её слова впиваются в мысли, рисуют образы, которых я раньше не видел. Катя со здоровым сердцем, дом на берегу моря, жизнь без условий отца... Голова не умещает всех фантазий.
Так не бывает.
Мы сидим ещё какое-то время, и пустынный коридор наполняется едва слышным смехом, когда мы вспоминаем, как Катя училась кататься на роликах, как в первый Новый год я прятался под столом от салютов и как Лена целую неделю готовила отвратительный суп, ставший причиной гибели несчастного фикуса. В её глазах прорезается надежда, и я невольно подпитываюсь от этого заманчивого чувства. Оно щекочет кончики пальцев, заставляя потирать их о ладони.
Наши голоса резко замолкают, когда время операции переваливает за четвёртый час. Словно кто-то обдал обоих ледяной водой, мы напрягаемся и замираем, как добыча перед хищником. Вжимаемся в кресла и боимся сделать лишнее движение. Будто это отвлечёт врача, раздразнит судьбу, собьёт стрелки на циферблате.
«Два часа — это удача. Три — статистика. Четыре — исключение». Так они говорили. Но пять... Эту цифру никто не называл.
Это граница предела. Это страх.
Во рту начинает неприятно горчить, и я с трудом сглатываю подкатывающую к горлу волну. Нет сил даже ответить на участившиеся сообщения в телефоне. Тишина добралась и до здания: пропали шаги, скрипы дерева и разговоры полушёпотом. Коридор застыл в вакууме с одной неизвестной.
Белые двери открываются резким рывком. Высокий человек снимает маску и ступает к нам, словно в замедленной съёмке. Мы подрываемся с сидений до того, как его стальное лицо оказывается перед нами. Коротким жестом он указывает на приоткрытый кабинет, и Лена первой заходит внутрь.
Зачем нас ведут туда?
Не в силах скрыть уставшую осанку, он опускается за стол. Пустое кресло напротив ожидает меня, и я с трудом отрываюсь от двери.
Это новая процедура?
Сажусь рядом с Леной и не отрываю взгляда от его бровей, сжатых на переносице. Катя говорила, его борода напоминает ей мистера Тумнуса, но сейчас я не наблюдаю сходства с этим доброжелательным персонажем.
— Как Вы знаете, изначально процедура была запланирована на завтра, поскольку нам необходимо было оформить согласие с обеих сторон. Не хватало лишь подписи со стороны Владимира Алексеевича, — заученным тоном произносит мужчина, глядя на Лену. — Однако вечером у Екатерины участились приступы аритмии. В связи с этим было принято решение выполнить экстренное вмешательство, — продолжает пресным голосом. — Мы собрали дежурную операционную бригаду и начали процедуру сразу, как только подготовили помещение.
Он делает короткую паузу, будто проверяет, слушают ли его. Замечаю, как Лена нервно постукивает обувью по серому полу.
— После введения анестезии мы приступили к электрофизиологическому исследованию. Все показатели находились в пределах нормы, пока...
—Что с моей дочерью?! — не выдержала Лена, упираясь руками в край стола. Костяшки пальцев побелели, и конструкция на миллиметр сдвинулась с места.
— Мне очень... очень жаль.
Резкий вздох со стороны. Но я не чувствую воздуха.
— Ей нужна ещё одна операция? — спрашиваю глухим отрешённым голосом.
Скажи да. Скажи да. Скажи...
— Время смерти — два часа тридцать девять минут.
Это ложь.
Выстрел в сердце. Иначе не объяснить, почему я чувствую, как оно начинает кровоточить, яростно кричит, а затем перестаёт биться.
— К сожалению, несмотря на все предпринятые меры...
Это ложь.
Земля уходит из-под ног, забирает с собой белые стены и невнятные звуки.
— Подобные осложнения встречаются крайне редко...
Это ложь.
Я закрываю глаза.
Темнота встречает, словно давнего друга, и я падаю ей навстречу. Мотаю головой, чтобы избавиться от мыслей. Они хотят добраться, но я не позволяю. Они все врут. Я знаю, они врут.
Я открою глаза, и она будет жить. Я открою глаза, и...
— Алекс, — нежный голос вырывает меня из тьмы.
С трудом поднимаю веки, и сквозь влажную пелену пробираюсь к свету. Ладони на моём лице направляют взгляд к единственному цвету. Лесные глаза утонули в слезах, но остаются прикованными ко мне.
Мы сидим посреди детской, но я не нахожу сил, чтобы посмотреть на эти стены. Фокусируюсь на Саше, упавшей на ковёр напротив меня. Заплаканное лицо вторит моему, когда я делаю глубокий вдох. Я знаю, что должен быть сильным. Быть её стеной, её опорой. Но тело содрогается после каждого выдоха, словно надламывается всё больше.
А она не отступает. Такими же трясущимися руками притягивает меня к себе. Голова тут же падает под её подбородок, а руки обвивают истончавшую талию. Она гладит меня по волосам и слабо раскачивает, в такт сбившемуся дыханию. Из последних сил, она удерживает нас обоих.
— Её больше нет, — еле выговариваю, давясь каждым словом. Они оседают на кончике языка горьким остатком, впечатываясь под кожу. Саша продолжает успокаивать меня, с трудом скрывая тихие всхлипывания. Её губы едва касаются моей макушки, но я чувствую всю боль этого поцелуя.
Я слышу, как бьётся её сердце, и надеюсь, что его хватит на двоих.
Ведь, сколько бы я себя ни обманывал, моё теперь навсегда зарыто в землю.
***
Мистер Тумнус — фавн из романа К. С. Льюиса «Лев, колдунья и платяной шкаф» (1950), также известный по экранизации «Хроники Нарнии: Лев, колдунья и волшебный шкаф» (реж. Эндрю Адамсон, 2005).
Тот самый, которого играл Джеймс Макэвой.