Глава 8. Саша
[ЛЕТО]
«Наверное, пришло время нам с тобой попрощаться. Пусть ты и не ответишь, но мне важно (сказать) написать. А бумага... Она всё принимает. Ей можно не врать.
Одиннадцать лет назад я бы не поверила, что буду тебя благодарить. Пойми правильно, часть меня всё ещё тебя ненавидит. Всё ещё хочет бросить тяжёлый рюкзак в твои высокие окна и запустить хотя бы каплю свежего воздуха, который спасёт от твоего удушающего давления. И никогда не забудет, кто все эти годы заставлял мои руки трястись от каждого неуверенного шага. Из-за кого я так хорошо научилась прятаться, что со временем и вовсе потеряла себя. Возможно, в какой-то степени тебе это даже нравилось.
Но я должна двигаться вперёд. Я хочу отпустить эту боль.
Поэтому, несмотря на всё, я говорю «спасибо». Я не буду брать с собой твои страхи, неуверенность и лицемерие. Но заберу своих друзей, ценные уроки и память о месте, которое сделало меня той, кем сейчас являюсь.
Мы с тобой слишком разные, я это поняла совсем недавно. Тебе вряд ли нравится, какой я стала, а я до сих пор надеюсь, что ты изменишься. Но, наверное, нам просто нужно принять друг друга такими, какие мы есть.
Я бы сказала «прощай», но знаю, что мы ещё встретимся, и не раз. Потому прошу лишь об одном: береги моего брата.
Когда-то мне не хватило сил постоять за себя. Но, если ты покажешь ему свой колючий характер... Я сожму в кулак всю силу и разберу тебя до самого основания, чего бы мне это ни стоило.
Он не будет страдать в твоих стенах! Он справится, потому что я буду рядом.»
Ручка перестаёт писать, и я откладываю её в сторону, выдыхая из лёгких всю тяжесть. Лист блокнота смялся под натиском стержня, и я смотрю на корявые буквы в последних предложениях. Поворачиваю голову направо и прохожусь взглядом по зданию, из-за которого закончились чернила. Фасад школы переливается в лучах августовского солнца, завлекая своим обманчивым спокойствием.
Я обещала себе, что это прощальное письмо станет точкой и поможет наконец отпустить всю злость по отношению к ней. Но, чем дольше я наблюдаю за невозмутимым обликом, тем сильнее потеют мои ладони. Сколько бы я ни старалась, часть меня никогда не перестанет сердиться на это место.
Да и оно наверняка не обрадовалось широкой улыбке, сопровождающей моё лицо весь выпускной вечер. А мне ни секунды не хотелось скрывать, как я счастлива покинуть эти стены. Однако, пусть нас теперь мало что связывает, ноги каждый раз умудряются подкашиваться, ступая на знакомую территорию. Словно страх перед ней — уже въевшийся рефлекс, который мне только предстоит искоренить.
— Саша, вы уже здесь, — слышится надо мной знакомый голос, и я поворачиваюсь, находя улыбчивое лицо Лебедева прямо перед скамьёй посреди сосновой аллеи.
— Захотелось ещё немного времени провести в бывшей альма-матер, — отвечаю, не в силах скрыть язвительный тон. Но Николай Викторович лишь поднимает уголок губ и склоняет голову, присаживаясь рядом.
— Смею предположить, эти товарищи возвращаются ко мне? — спрашивает преподаватель, указывая на стопку книг, сложенную рядом с моей тканевой сумкой.
— Да, они сильно помогли, — передаю ему учебники и благодарю за помощь.
— Очень рад, — кивает Лебедев, поправляя очки на переносице. Солнце придало его каштановым волосам какой-то медовый отлив, и я замечаю, что вне школьных стен он выглядит более раскрепощённым. Таким же живым, как и все, кто её покидает. — Ещё раз поздравляю с поступлением, — добавляет он, фиксируя стопку на своих коленях. — Ваша параллель, похоже, задрала планку ещё выше.
Он произносит это с гордостью, но я задумываюсь, насколько это хорошо? Какие требования будут к поколениям после нас? Как им выстоять под натиском системы, если ожидания с каждым годом лишь возрастают?
Чем я могу помочь другим, чтобы они не поддались тем же страхам?
И, будто заметив задумчивость на моём лице, Николай Викторович откашливается и переводит взгляд на слабо протоптанную тропинку, ведущую к оранжерее.
— Скажу по секрету, я надеялся, что Афанасьев выберет ваш проект, — признаётся он, понижая голос, будто директор сможет услышать его исповедь. — Но спонсоры решили инвестировать в учебный зал, и это...
— Это ожидаемо, — мотаю головой, не дожидаясь его объяснений. Меня ни на секунду не удивил тот факт, что их выбор пал именно то, что должно «повысить уровень успеваемости». — Каждый год одно и то же, — добавляю и пожимаю плечами.
— Хм, — задумывается он. — Знаете, я всё же склонен верить в лучшее. Просто некоторые изменения требуют больше времени, чем нам хотелось бы, — произносит Лебедев, всё ещё разглядывая здание вдалеке. — А порой, стоит приложить дополнительные усилия.
— Думаете, нам нужно было подкупить Афанасьева ради победы? — усмехаюсь, представляя эту нелепую попытку.
— Вовсе нет, — спокойно отвечает Лебедев. — Я считаю, вы сделали больше, чем могли, — утверждает он, поворачиваясь ко мне. — Поэтому стоит доверить другим оставшуюся часть. Как бы трудно вам это ни давалось, — говорит он, внимательно глядя на меня. — И кстати, я сомневаюсь, что вашей целью была именно победа, — бросает в конце.
— Мы просто выполняли задание...
— Вы хотели быть услышанными. — Лебедев поднимает брови, словно спрашивая «разве я не прав?». — И вам это удалось.
— Просто вы умеете слышать, — признаюсь с грустной улыбкой.
— Хм, кто знает, — задумывается он. — Может теперь моя очередь выйти из зрительного зала на сцену? Узнать, кто ещё слушает? — кивает, не в силах скрыть зарождающийся азарт.
— Спасибо, — вдруг выдаю я, проходясь влажными руками по джинсам. — Вы были отличным учителем, — признаюсь, осознавая, что уже никогда не буду сидеть у окна в его кабинете, слушать о яркости любовной лирики Ахматовой, спорить о назначении человека после прочтения «На дне» Горького или анализировать трагизм поэтического мышления Мандельштама. — Лучшим, — добавляю тише обычного, смущаясь откровенных комплиментов.
— Саша, на вашем пути будет ещё много других преподавателей, — не тая улыбки, отвечает Лебедев.
— Не таких, как вы...
— И я очень на это надеюсь! Какой толк в постоянно одинаковых уроках? — вдруг воодушевляется он. — Поймите меня правильно, но я желаю, чтобы вам встречались наставники, которые в первую очередь не разделяют вашего мнения. Я верю, что смог научить вас прислушиваться к другим мыслям, внимательно наблюдать за чужими историями. Теперь настала пора найти собственный голос, а он никогда не рождается в тишине, — продолжает Лебедев, и складывается ощущение, будто он хочет преподать мне свой последний урок. — Вероятно, поначалу вы будете сопротивляться, это вполне объяснимо. Однако, чем сильнее вас заденут чьи-то мысли, тем громче вы будете кричать. Но уже своим голосом.
Его слова дотрагиваются до чего-то внутри, цепляются за тонкую нить надежды и задерживаются, позволяя их распробовать. Я думаю о них, когда мы с ним прощаемся, когда я выхожу за ворота школы и пока иду по дороге к дому. Смакую буквы, играю со смыслами, примеряю на себе, пока порыв ветра не выдувает их из моей головы. Середина августа должна быть самым горячим отрезком во всём сезоне, но в этом году солнце перестало согревать намного раньше. Для меня оно потускнело две недели назад — в минуту, когда в динамике телефона прозвучало «ей ставят холтер».
Последние полгода Алекс заверял меня, что самочувствие сестры наконец стабильное. Не было ни приступов, ни повышенного пульса, и сама Катя ни разу не жаловалась на своё состояние. Он начал надеяться, что этот кошмар закончился. И я тоже в это поверила.
Поверила, когда Катя сказала про «плановые анализы». Когда она засыпала до звонка, хотя на часах не было ещё и девяти.
Как я всё проглядела...
Сворачивая на пустую тропинку, направляюсь к парку: с приходом лета он перестал напоминать о той ужасной ночи, когда я чуть не оказалась на дне озера, и снова стал моим спокойным местом. А перед тем, как покинуть родной город, я не могу не попрощаться с ним. Не после того, как друг детства поступил так со мной...
Дэн не уехал в академию, он испарился. Рассеялся быстрее, чем пар на открытом воздухе. Я даже не успела сказать ему, что буду скучать. Может, именно это он и не хотел слышать перед тем, как надолго покинет дом, но таким поступком он будто лишил меня права голоса. Единолично поставил точку, которую, я чувствую, пока не готов превращать в запятую.
И это одна из немногих причин, почему я хочу поскорее уехать. Проходить каждый день нашей дорогой, видеть его дом из своего окна, слышать вопросы родителей... Всё здесь напоминает о нашей некогда такой крепкой дружбе. Даже воздух в этом парке окрашен нотками его морского бриза.
Словно его призрак всё ещё бродит рядом, а мне остаётся лишь цепляться за его остатки.
Сажусь на ветхую скамью в углу деревянной беседки с куполом и закидываю на неё ноги, разворачиваясь к воде: запах тины доносится даже с другого берега, лёгкий ветер тормошит распущенные волосы, которое отросли чуть ниже плеч, и я прислушиваюсь к голосу города. Прерывистый шелест листвы на деревьях, тихое хлюпанье озера и отдалённый шум машин общаются между собой, не замечая меня.
Эту симфонию нарушает лишь вибрация в моём телефоне, и я спешу открыть появившееся сообщение.
«Можешь говорить?»
Тут же нажимаю быстрый набор и прикладываю динамик к уху. Ладони потеют, но летняя погода здесь ни при чём.
— Всё в порядке? — спрашиваю, как только гудки прекращаются.
— У вас что, одни вопросы на двоих? — слышится с другого конца детская усмешка. — Всё нормально, мне просто скучно, — успокаивает меня Катя и вздыхает, шелестя чем-то в трубке. Могу поспорить, упаковкой от любимой сладости. — Алекс на тренировке, так что...
— А я у тебя запасной аэродром, так? — улыбаюсь в ответ, радуясь её бодрому настроению. Одним своим смехом она заставит приободриться даже самого закоренелого пессимиста.
— Если бы я не позвонила ему первому, сама знаешь, что было бы, — бормочет Катя, и даже по голосу я догадываюсь, что она закатила глаза.
— Ну, не то чтобы у него не было причин... — оправдываю Алекса. Как бы я вела себя на его месте?
— Ладно, ладно, я поняла, — сдаётся малышка. Она замолкает на минуту, но затем всё же набирает в лёгкие воздух и спрашивает: — Он очень злится, да? Что я не говорила...
— Боюсь, на себя он злится больше... — Мысль вылетает из моего рта быстрее, чем я успеваю её смягчить. — Просто заботится о тебе. Разве это плохо?
— Нет, но... — Катя запинается, словно борится с какими-то противоречиями внутри себя. — Он всегда так делает.
— Что именно?
— Считает себя ответственным, — выпливает она, громко набирая обороты. — За меня, за моё здоровье... Вообще за всё! — Катя не останавливается, а я боюсь прерывать. Потому что её голос звучит так, будто его очень долго сдерживали, заставляли замалчивать всё, что сидит внутри. А я не понаслышке знаю, как сильно начинает душить невысказанность. — Он пойдёт на всё, я это знаю, и должна быть благодарна, но я... Блин, я так злюсь на него! Зачем он ставит меня выше всех остальных?! Выше себя... — Малышка делает глубокий вдох, и в эту секунду мне хочется оказаться рядом, обнять её и заглянуть в оливковые глаза, которые, уверена, становятся влажными.
— Катя...
— Я знаю, что он идеальный брат, — перебивает она. — Самый лучший, так и есть. Каждая сестра мечтает о таком. Когда я рассказываю о нём подругам — все завидуют. Я и сама завидую. Мне повезло, знаю, — тараторит она. — Но он думает, что мне всё ещё четыре. Что я не справлюсь сама. Наверное, никогда не перестанет... — выдыхает она, выпустив ярость.
— Дорогая... — неспешно начинаю, когда она останавливается. — Нет ничего плохого в том, что ты злишься на него. Ты имеень полное право чувствовать всё это, — говорю то, что когда-то слышала сама. — Просто нам, старшим, сложно признать, что вы взрослеете, — аккуратно вставляю я. — Пойми, когда вы появились, родители были уже взрослыми. Но мы... Мы были детьми. А вы стали самой крохотной и самой значимой ценностью в нашей жизни, — говорю в спокойном темпе. На другом конце слышится размеренное дыхание вперемешку с едва разделимыми всхлипываниями, и я продолжаю: — Вы — наши лучшие друзья, которых мы не выбирали, но которых любим, как собственных детей. И мы были рядом с самого вашего первого дня, — говорю, вспоминая, как Миша появился на свет. — Но, в отличие от родителей, мы не просто наблюдаем за каждым вашим шагом — мы проживаем его заново. Потому что стояли там совсем недавно. На том же месте. Именно поэтому мы всегда будем пытаться защитить вас, понимаешь?
Пока произношу это, собственное сердце подтверждает каждое слово. Всё, что случается с Мишей, будто происходит и со мной, как если бы у нас была одна кожа на двоих. И порой мне так сложно отделить себя от него и позволить ему прочувствовать жизнь самостоятельно... Что только сильнее заставляет меня сделать выбор в пользу переезда.
Иногда кажется, что быть старшей сестрой — это мучительное проклятье и сказочный подарок.
— Понимаю, — спустя короткое молчание отвечает Катя, шмыгая носом.
— Поверь, не у тебя одной такой сумасшедший брат, —улыбаюсь, гладя в даль озера. — Когда я учила Мишу кататься на велосипеде, он всё кричал, чтобы я отпустила... Но я не могла. Боялась, что он упадёт и набьёт себе синяков. Родители говорили, в этом нет ничего страшного. Но я тайком бежала за ним, пока он катился с горки. Каждый раз, — сознаюсь перед Катей. — Наверное, поэтому с тех пор и не люблю бегать...
— Ты хотя бы не надевала на него защитное снаряжение, чтобы научить играть в футбол, — вдруг говорит малышка.
— Ну, перчатки...
— Шлем! Он нацепил на меня шлем! — восклицает Катя, заливаясь истерическим смехом. — Спасибо, что не каску... Как я должна была играть?
— Да-а, это уж слишком, — смеюсь сквозь слёзы, представляя её внешний вид. — А как же «мяч должен тебе подчиняться»? — спрашиваю, пародируя интонацию Алекса, с которой он говорил мне точно такую же фразу.
— Повторял каждые пять минут, — преодолевая хохот, отвечает Катя. — А как он будет мне подчиняться, если я его НЕ ВИЖУ?!
— Зато так легче целиться, — пытаюсь оправдать Алекса, но с трудом прорываюсь сквозь собственный смех. — Просто наугад...
—Ага, прямо ему в голову, — отвечает Катя, будто поступила именно так и сейчас вспоминает эту картину.
Её смех рикошетом отдаётся в моих рёбрах, и я ловлю себе на мысли, что улыбаюсь настолько широко, будто мои щёки натянули прямо к ушам. Ещё четверть часа малышка рассказывает, как брат учил её кататься на роликах, нарядив в спортивную защиту; как она осваивала драку на плюшевых игрушках, чтобы дать отпор; как брат проверял каждую горку и качели прежде, чем ей можно было на них забраться. И, слушая об этой стороне Алекса, я, к своему удивлению, только больше в него влюбляюсь. Не из-за нездоровой опеки над сестрой, а потому, что снова убеждаюсь: он такой же, как и я. Порой мне сложно объяснить кому-то наши отношения с Мишей, если человек не так близок со своим братом или сестрой. Кто-то крутит пальцем у виска, кто-то сомневается в сказанных словах. Но Алекс... Он тоже не представляет свой жизни без сестры. Для него она и есть дом, и счастье, и жизнь.
И мы оба должны научиться отпускать их в этот мир.
— Ты не расскажешь ему? — вдруг спрашивает Катя, закончив очередную историю.
— О твоей прекрасной памяти на каждый его проступок?
— Я расскажу тебе, только если ты пообещаешь не говорить ему. — Малышка серьёзным голосом ставит ультиматум, и я даю ей неосязаемое обещание на мизинцах, что не проболтаюсь. — Он думает, я не знаю о его уговоре с отцом. Но я всегда видела, что он хочет бросить футбол. А наш отец... Он тот, кто всегда находит, ну знаешь, больные места. И у Алекса это я, — несмело признаётся Катя. — Когда у меня нашли синдром, я не сразу поняла, почему он теперь всегда пропадает на тренировках. А в день операции у него был матч, и... В общем, утром он тайком забежал ко мне с фингалом под глазом. «Подрался с капитаном», — продолжает Катя, явно не веря в сказанные братом слова. — Спустя какое-то время появились повторные приступы... Не сильные, но врачи сказали, может понадобиться ещё одна операция, и нужно наблюдаться. И через полгода он согласился перевестись в твою школу. Я просила не уезжать, бежала за их машиной... Он обещал, что никогда меня не бросит. Но вдруг заявил, что хочет этого. Спортивной карьеры, новых вершин, — перечисляет малышка, еле выговаривая слова. — Я знаю, что это отец. Подслушала однажды их с мамой разговор, и всё поняла... Поэтому и не сказала ему о новых приступах, понимаешь? Кто знает, на что ещё способен наш отец? Что ещё заставит сделать... Ради меня, — заканчивает Катя, не скрывая злости.
И я сама не замечаю, как собственные ногти успели впиться в ладони от упоминания их отца. Человека, которого я успела возненавидеть, встретившись с ним всего однажды. Но вспоминая рассказ Алекса и синяки на его руках и лице, слушая исповедь Кати, я понимаю — есть люди, которым ни при каких обстоятельствах не следовало заводить детей.
— Даже если бы он знал, вряд ли поступил бы иначе, — произношу, задумываясь над её словами.
— Я просто не хочу, чтобы он жертвовал чем-то ещё. Вот и всё, — выдыхает Катя.
— Не волнуйся, я не скажу, — успокаиваю её, сохраняя обещание. — Но ты уверена, что тебе всего десять? Ты мыслишь взрослее, чем мы с ним оба вместе взятые.
— Ну, кто-то же должен быть старшим, — слегка ухмыляется Катя. — Особенно, если он иногда ведёт себя, как дурак.
— Об этом я, пожалуй, тоже умолчу, — поддерживаю её усмешку.
— Знаешь что? — вдруг останавливает меня она. — Люди часто говорят, что кому-то с кем-то повезло. Но с тобой... Тебя он заслужил, — уверенно произносит Катя, заставляя мои щёки краснеть.
— Как и вы друг друга, — отвечаю, прикладывая телефон ближе. Будто это поможет словам отпечататься в её памяти. — И вот ещё что... Ты думаешь, он делает это из-за тебя, но на самом деле всё это для тебя. Я сама лишь недавно поняла разницу, — объясняю малышке, вспоминая слова Алекса. — Каждый его поступок — акт любви по отношению к тебе. И не для того, чтобы ты себя винила... Просто это, похоже, его язык любви.
— А нормальный язык его уже не устраивает, да? — шутит Катя и в этот момент ещё сильнее напоминает мне брата. — Я просто надеюсь, что когда-то он начнёт делать это всё для себя.
— Я тоже надеюсь, — соглашаюсь, кивая в ответ.
Мы болтаем ещё какое-то время, и я ни на секунду не перестаю думать о том, насколько они оба похожи. Насколько схожи их мысли и шутки, как повторяются интонации и вопросы. Будто два отражения одного человека, дублирующие друг друга с разных сторон. Каждый из них думает о другом больше, чем о себе. Каждый проявляет заботу в тайне от другого.
И каждый из Лавровых хочет, чтобы другой мог жить.