Глава 4. Алекс
[ОСЕНЬ]
— Ещё один круг, если увижу, что кто-то перешёл на шаг, — со всей силы выкрикивает Дэн, отчитывая группу запыхавшихся десятилеток. Один из них вздыхает вслух и тут же прикрывает рот рукой, выучив, что может получить за это двадцать отжиманий от Белова.
Не уверен, что имеет смысл так долго мучить их бегом, но распечатанная тренером инструкция другого мнения. Тимошин отлучился к руководству двадцать минут назад, оставив нас двоих в качестве его заместителей. И хотя по правилам ассистенты ведут занятие только в присутствии тренера, за эти восемь недель мы, похоже, успели заслужить его доверие.
Экспериментируя с ролями вроде «плохой/хороший полицейский», мы с Беловым остановились на концепции «горячий/спокойный». И только подумав об этом, я могу сходу набросить больше десяти шуток, которые услышал бы от него после такой характеристики.
Кто бы мог предположить, что Белов, который в прошлом году приложил меня к земле прямо на матче, за три месяца совместной жизни в комнате общежития превратится в моего... друга? Всё ещё непривычно думать о нём в таком ключе. Уверен, ему тоже. Но мы вроде как нашли общий язык. И он единственный, кто знал о моём плане.
Правда, в этом уже нет никакого смысла.
— Все идём на змейку, — зову группу, закончив расставлять конусы. Парни только рады наконец отдохнуть от бега и тут же шумно группируются вокруг меня. Можно было бы подумать, что они ни во что не будут ставить двух студентов, доверяя лишь тренеру. Но на деле их страсть к футболу куда важнее нашей разницы в возрасте. Они готовы слушать любого, кто поможет им стать профи.
Тренировки при академии являются привилегией, а не прихотью родителей, заставляющих детей реализовывать их несбывшиеся мечты, как это часто случается в среднестатистических спортивных школах. Здесь никто не разбрасывается своим местом. За него борются.
А теперь и я участвую в этой борьбе.
— Тишина! — раздаётся по полю голос Белова. Дети тут же замолкают, обратив внимание на выстроенный мной узор.
— Слушаем внимательно, — чётко произношу, оглядывая парней. — Задача простая: вы сегодня змеи. Мяч от ноги не отрываем! Приклеили к бутсам и повели между конусов, — объясняю, демонстрируя действия. Притягиваю к себе мяч, чувствуя его упругое сопротивление. Делаю первый шаг, и он послушно уходит вправо на заданное расстояние. Ловлю баланс и переношу вес. Затем подхватываю мяч и направляю его влево по дуге. — Работаем обеими сторонами стопы: внешней проталкиваем мяч мимо конуса, внутренней — ловим и уводим в другую сторону. Всё ясно? — спрашиваю, вернувшись к группе. Парни дружно кивают и начинают обсуждать предстоящие манёвры.
— Коснулись конуса — десять отжиманий и заново, — пригрозил Белов двум рассмеявшимся игрокам, когда первый начал выполнять задание.
Я давно успел заметить, что дети часто подшучивают над теми, кто хоть чем-то отличается от них. Кто слабее. Первый год в команде меня тоже никто не воспринимал всерьёз, пока однажды мне не удалось поймать все мячи на тренировке. Затем ещё раз. И ещё. И так пока не стало ясно, что я один из них. Казалось, я наконец нашёл тех, с которыми могу быть собой.
Только со временем я понял: такие люди цепляются лишь за ту видимую часть тебя, что им подходит. Остальное ты либо должен убрать, либо они уберут тебя.
И прошли годы прежде, чем я осознал, что лучше быть одному, чем в компании людей, которым ты не нужен целиком.
— Мягче, Паша, — останавливаю спотыкающегося парня и исправляю положение стопы. — Ты контролируешь мяч. Не наоборот, — повторяю, наблюдая за его движениями.
Каждый третий бьёт слишком резко, каждый второй ловит ускользающий мяч, а каждый четвёртый сбивает конус, отчего мы с Беловым почти не стоим на месте. Бегаем к команде, словно на выдаче заказов в час-пик на точке фаст-фуда в центре, куда спортсмены так часто любят улизнуть после тренировки, прекрасно осознавая, что организм не скажет им за это «спасибо».
Через полчаса интенсивных упражнений начинает кружиться голова. Но никто не сдаётся. Каждый ведёт свою собственную борьбу, даже если не совсем удачно.
У каждого есть, за что сражаться.
Спустя час непрерывной тренировки дыхание начинает сбиваться. Не от нагрузки, а от постоянных объяснений: дети усвоили, кто из нас отвечает за дисциплину и срывает голос, а кто разжёвывает технику упражнений и мучится из-за заплетающегося языка.
— Эти черти какие-то неугомонные, — бормочет мне Дэн, проходя мимо к компании столпившихся парней.
— Тимошин нас предупреждал, — через силу усмехаюсь, вспоминания, что именно так тренер и назвал своих подопечных. Если убрать из описания все слова, которые детям ещё слишком рано слышать. Оттого и нанял себе в ассистенты двух первокурсников. Ведь тот, кто добровольно посвятил себя командному спорту, должен иметь стальные нервы. Хотя эти дети способны сломать и их.
— И всё равно. Пусть доплачивает за моральный ущерб, потому что я...
Дэн не успевает закончить предложение и первее меня реагирует на затесавшуюся в углу поля потасовку. Через пять широких шагов он уже оттаскивает одного парня подальше, а я оказываюсь среди двух других. Фингал, разбитый нос и слёзы — стандартный комплект, который мы уже трижды успели лицезреть на этих тренировках.
Пока Белов отчитывает нападающего, я делаю глубокий вдох и принимаюсь объяснять парням последствия такого поведения.
Они молча слушают, не поднимая глаз, и я сдерживаю всю злость на глупый детский поступок. Прямо за ними металлические ворота, и кто знает, что было бы, не повернись мы вовремя на их шум.
Горячий темперамент может быть полезен в тренировке, даже на поле. Но не в жизни. Нельзя вести себя так, будто имеешь запасную жизнь.
Ведь кто-то борется даже за ту, которую ещё не успел прожить.
***
Липкая кожа скрипит под потными ладонями, когда я заворачиваю руль и заезжаю на подземную парковку. Ставлю машину на место, которое давно надеялся забыть. Каждый раз оно словно ждёт именно меня, не позволяя кому-то другому встать в свою разметку. Злобный выдох раздаётся по салону. Мне не нужно его дружелюбие. Его распростёртые объятия.
Ты не ждёшь от жизни ничего хорошего, если все предвестники боли ведут себя как твои лучшие друзья.
Оставляю пальто и громко хлопаю дверью. Ей уже не привыкать к моему гневу на этом месте. Звук блокирующейся машины на секунду кажется слишком радостным, но я вовремя беру себя в руки.
Заставляю ноги передвинуться в направлении лифта, но им не нужны мои указания. С завязанными глазами, с полнейшим онемением конечностей, и даже, чёрт возьми, с абсолютной потерей памяти, я найду дорогу. Потому что есть воспоминания, которые сильнее твоей воли их забыть.
И это место — моя чёрная дыра. Однажды я уже оказался на самом её крае, почти перешагнув горизонт событий. Тогда спасение нашло меня само. Но, глядя в бесконечную глубокую темноту я знал: настанет день, и она до меня доберётся. Найдёт способ затянуть через барьер. И, сколько бы я ни искал сил, было глупо сомневаться в её притяжении. Поднимаясь в фойе приёмного покоя, я чувствую, как она смотрит на меня. Одним молчанием перевешивает все мои попытки отойти от края. Знает, что я оступлюсь.
Но по другую сторону — там, где у света ещё есть жизнь — я тянусь к зелёной искре и сломя голову бегу ей навстречу. Потому что, пока она существует, я смогу найти спасение.
Не бросай меня.
— Слушаю. — Звонкий голос медсестры и запах антисептика резко выдёргиваю меня из собственных размышлений. Перед глазами женщина с лёгкой усталостью на лице, которая дежурит в отделении каждую субботу. Глупо надеяться, что она могла меня запомнить. В сутках недостаточно минут, чтобы вместить в них число всех, с кем она сталкивается ежедневно.
— Екатерина Лаврова. Кардиология, палата 307, — монотонным голосом выдавливаю фразу, протягивая паспорт. Женщина проделывает стандартную процедуру в считанные минуты.
Каждый раз в этих стенах я задумываюсь: как кто-то выбирают пойти в медицину? Просто одним утром решает, что готов взять на себя ответственность за жизни других людей? Думает о том, что сможет всех спасти? Или заранее готов нести до конца груз потерянных жизней?
— Третий этаж. Прямо и направо, — бормочет медсестра, возвращая документ. — Сегодня посещение до 18:00, — добавляет она, зарываясь обратно в экран монитора.
Для неё я лишь очередной посетитель к очередному пациенту. Один из сотни тысяч в этом здании, молящийся за счастливый исход для кого-то другого. Для них мы одинаково безлики и одинаково важны. Клятве Гиппократа совсем неважно, что за человек будет нуждаться в лечении.
Но вот парадокс. Для нас — тех, кто просит помощи не для себя — нет никого важнее человека, лежащего в палате, в которую нас направляют. Мы считаем этого человека особенным. И искренне верим, что он в первую очередь заслуживает спасения.
Перед дверью палаты я замираю: отряхиваю пальто, прохожусь рукой по растрёпанным волосам и делаю три глубоких вдоха. Даже слабая улыбка отказывается выглянуть наружу, и я принимаюсь вытаскивать её с двойным усердием, словно ухватился щипцами за упрямый заусенец.
Это всё ради неё.
Ручка поддаётся слишком легко, и я тут же оказываюсь внутри. Молочные стены выглядят скорее светло-серыми под тусклым октябрьским солнцем, пробравшимся сквозь окно рядом с больничной койкой. С регулируемым изголовьем, боковыми панелями и стерильным постельным бельём она напоминает робота-трансформера. Только эта машина не превратится в героя с дополнительным слоем защиты. Она даже не может защитить её.
— Дольше или короче, чем вчера? — слышится голос врача, осматривающего монитор. Зелёная линия медленно ползёт слева направо, рисуя бесконечную змею. Такую же неровную, какая получалась у детской команды на утренней тренировке. Только вот они могли повлиять на свою.
— Короче, — бормочет Катя, спрятавшись за доктором. — Но чаще, — добавляет полушёпотом.
— Покажешь, где именно чувствовалось? — наклоняется он к сестре, следя за её движениями. Катя указывает на область в районе сердца и закрывает глаза, словно прогоняет из них темноту.
Вцепившись пальцами в одноразовую пижаму пыльно-розового цвета, она делает ещё несколько глубоких вдохов, и тем самым, кажется, забирает воздух из моих лёгких. Её светлые волосы собраны в уже растрепавшуюся косу, из которой в разные стороны торчат лохматые пряди, и Катя вдруг принимается расплетать причёску. Словно ищет способ отвлечься от неравномерных ударов собственного сердца.
Делая шаг вперёд, я оказываюсь посреди палаты, приковывая к себе внимание врача и сестры. Запах антисептика в кабинете смешивается с лёгким ароматом лаванды из диффузора на столе справа от меня. Для расслабления, или чтобы создать иллюзию, будто человек не находится на грани жизни и смерти? Тогда бы лучше облили стены карамельными духами, чтобы напомнить Кате о доме.
Где она сейчас и должна быть.
— Добрый день, — обращается ко мне доктор, протягивая ладонь. Короткое крепкое рукопожатие отрезвляет мои утонувшие в печали мысли, и я привожу лицо в порядок, наконец выманивая слабую улыбку.
— Как она? — наклоняюсь к нему в случае, если нужно узнать что-то серьёзное. Хотя куда уж больше?
— Кхм, — нарочито громко кашляет сестра, привлекая наше внимание. Откинув одеяло, она скрещивает ноги и руки, готовясь спорить. — Я вообще-то здесь, — добавляет она, наклоняя голову вбок. — Манеры, братик, — выгибает бровь и смотрит прямо на меня. Ловлю зелёный свет в её широко раскрытых глазах и киваю, улыбаясь уже во весь рот.
Она всё та же.
— Соглашусь. Екатерина достаточно взрослая, чтобы присутствовать при обсуждении, — усмехается врач, разворачиваясь в пол-оборота. — К тому же, моя любимица, — подмигивает сестре, вызывая ухмылку на её слегка бледном лице. — Состояние стабильное, для её случая, — поворачивает голову в мою сторону. — Через четыре дня, как и планировали, должна состояться операция. А пока — продолжаем наблюдать, — заканчивает, кивая в конце.
— Спасибо Вам, — благодарю его, когда он собирается выходить.
— Всё будет хорошо, — заверяет он, удалясь из палаты.
— И потом мы пойдём в кино, — слышится сбоку, и я разворачиваюсь, удивлённо глядя на сестру. Она несколько секунд молчит, вынуждая меня самого разобраться в переплетениях её логики. Но я сдаюсь быстрее, чем жильё в туристический сезон. — Он не смотрел «Хроники Нарнии»! — возмущается сестра, указывая на третью часть цикла у себя на тумбочке. «Покоритель Зари» выделяется своим насыщенным синим переплётом с золотистым шрифтом на фоне светлых тонов этой комнаты. — Так что после операции мы идём в кино на первую часть. Я заставила его пообещать. На мизинцах, — уверенно произносит Катя, зная, что такую клятву никто не решится нарушить. Ведь мы с ней установили именно такие правила.
— И меня ты, конечно же, не зовёшь, — уточняю, садясь на край её койки.
Сестра пододвигается ближе, ударяясь своим крохотным коленом о моё, и заправляет за уши спадающие до пояса волосы. Поднимая свои оливковые глаза, она рассматривает меня от самой макушки, словно пытается заново прочитать уже наизусть выученную книгу. Пытается взглядом отсканировать мысли в моей голове, которые слиплись в жидкую субстанцию и принялись застывать, как случается каждый раз в этих стенах.
— Ты же в курсе, что не можешь всегда следить за мной? — прищурившись, спрашивает Катя. Будто её старший брат настолько глупый, что не догадался об этом самостоятельно. И всё равно продолжает в тайне надеяться. — Как тогда у Алины. — Сестра принимается загибать пальцы на правой руке. — И потом на школьной площадке. — Её голос начал усиливаться. — И в парке с Яшей! — Обиду за последнее она даже не попыталась скрыть.
— Я ведь уже извинился, ангел... — запинаюсь под строгим взглядом сестры и тут же исправляюсь: — Агапи, — улыбаюсь, проходясь ладонью по её голове. Но маленькая Снежная королева не тает, и я достаю из кармана последний трюк. Протягиваю Кате шуршащую упаковку самого маленького размера, который удалось пронести внутрь.
— Думаешь, что можешь купить меня щепоткой попкорна? — недоверчиво спрашивает сестра, но забирает подарок из моих рук и разглядывает непривычную упаковку. Кто знал, что прощение сестры будет стоить два дополнительных часа езды в магазин на окраине города.
— Этот с шоколадным печеньем и карамелью, — не успеваю договорить, дёргаясь от громко взрыва упаковки на последнем слове.
Катя тут же запускает руку в кукурузное разнообразие и кладёт в рот первый кусочек, причмокнув и прикрыв глаза от удовольствия. Когда я пытаюсь проделать то же самое, получаю её ладонью по своей, и упаковка мгновенно перемещается на другой край койки. Ещё через пару секунд, когда за её щёки уже не вмещается еда, Катя наконец возвращает своё внимание ко мне:
— Ты же понимаешь, что вёл себя ужасно надоедливо? — строго спрашивает сестра, поднимая брови.
— Конечно, — киваю, не имея ни малейшего желания тратить нашу встречу на ссоры.
— И что любой отец-психопат сказал бы, что это уже слишком? — не останавливается она.
— Да, — киваю, опустив голову.
Неужели я действительно так сильно на неё давлю? Вторгаюсь в личную жизнь? Где эта грань между заботой и контролем? Может я...
— Спасибо, — вдруг выдыхает сестра и обхватывает обеими руками мою талию. Я не решаюсь ей возразить, тут же обняв в ответ. Её ладони еле сходятся на моей спине, в то время как одна моя могла бы уместить целых три таких же, как она.
Но мне нужна лишь одна.
Мы сидим так всего минуту, а затем сестра отстраняется, променяв меня на очередную порцию попкорна из упаковки. У меня даже не было шанса.
— Знаешь, ты мой любимый брат, — вдруг говорит Катя с набитым ртом, так что несколько крошек падают на накрахмаленную белую простынь.
— Я твой единственный брат, — выделяю, всё-таки добравшись до пары кусочков в её ладони.
— Вот видишь! — восклицает она. — И даже так ты иногда не попадаешь даже в тройку!
Сведя брови, я тут же хочу возразить, спросить о других претендентах, но вовремя останавливаюсь, не желая услышать среди кандидатов этого Яшу. Щемящее чувство внутри, словно кто-то отбирает её, теперь постоянно будет присутствовать в моей груди? Давить тяжким грузом, чтобы я не забывал, как много места она занимает в моём сердце?
— В этот раз палата на солнечной стороне, — отвлекаюсь, глядя в окно возле койки. Октябрь в этом году начался неожиданно холодно, но солнце сжалилось, задерживаясь на вторую неделю. С такого ракурса виден активно опадающий дуб, устилающий землю под собой жёлто-оранжевым одеялом.
Катя принимается рассказывать о своих процедурах и девочке из соседней палаты, с которой успела познакомиться. Завтра ей предстоит имплантация кардиостимулятора. Малышке семь лет, врождённая аритмия. Катя приходила к ней три дня подряд во время послеобеденного отдыха: читала вслух книгу и пересказывала любимые сюжеты из Барби.
— Её мама дала мне свой номер. Сказала, когда мы обе поправимся — они ждут меня в гости, — улыбается сестра, протягивая мне бумажку из ящика прикроватной тумбочки. А затем продолжает обсуждать сплетни больницы, подслушанные от медсестёр: кто из пациентов ведёт себя слишком надменно и в какой из дней медбрат проспал свою смену, прикрывшись болезнью собаки, на которых у него аллергия.
Пробегаясь взглядом по Кате, я обнаруживаю много новых деталей: уставшее лицо, лёгкую дрожь в руках, выразительную бледность кожи.
Но глаза... Раньше я видел в них только озорной блеск, детскую непосредственность и даже очаровательную наглость. Но сейчас они горят внутренней силой ребёнка, рано осознавшего цену этой жизни. В них не заметно ни капли страха за предстоящую операцию, ни сомнения в собственных действиях. Только непоколебимая уверенность. И я надеюсь, что в моём взгляде она сможет встретить такую же.
Она справится.
Спустя два часа я, кажется, узнал о больнице больше, чем любой работник с двадцатичетырёхчасовыми дежурствами. Катя начала учащённо зевать, и моё чутье подсказывает, что пора отпустить её на законный отдых. Даже когда рука не спешит выпускать её ладонь. Даже когда ноги отказываются подниматься с края её постели, вынуждая упереться в металлическую часть. Даже когда слеза в уголке глаза прожигает веко, угрожая выйти наружу. Даже когда я помогаю ей забраться под одеяло, всё внутри протестует от мысли оставить её. Не увидеться до самой операции.
— Давай без долгих прощаний. Мы скоро увидимся, — выпроваживает меня сестра, выдавливая уставшую улыбку.
— В следующий раз ты так просто не отделаешься, — улыбаюсь ей в ответ, позволяя слезе скатиться по щеке только когда я дохожу до двери.
— В следующий раз принеси мне четвёртую часть, — вдруг окликает меня Катя, подняв с тумбочки свою книгу. Я усмехаюсь и киваю, вспоминая, как Саша втянула Катю в эту историю, даже не подозревая, что та теперь не успокоится, не закончив цикл.
Выходя в коридор, я наконец выдыхаю. Лёгкие держали в себе весь накопившийся воздух, не решаясь прервать рассказы сестры. Шагая по коридору, я стараюсь не думать о том, как всё пройдёт. О том, что я не смогу быть рядом в такой ответственный момент.
Я прокручиваю в голову единственную, самую главную мысль. Ту, ради которой я всё ещё живу по правилам другого человека. Ту, которая словно маяк освещает каждый мой поступок, напоминая, для чего это всё.
В следующий раз она уже будет здорова.