Глава 2. Саша
[ОСЕНЬ]
Ещё минута, и я им наберу. Обязательно наберу.
Неровно приклеенные фотографии смотрят на меня со стены, и я тут же отворачиваюсь. Рукавом толстовки вытираю мокрые щёки и пытаюсь привести себя в форму: поправляю макияж, тренирую улыбку и убираю с кровати конспекты. Ладони всё ещё трясутся, поэтому прислоняю телефон к кружке на деревянной тумбочке и занимаю уже привычное положение на слегка скрипящем матрасе: скрещиваю ноги и руки, кладу ладони на плечи и начинаю поочерёдно похлопывать, делая глубокие вдохи через нос и выдохи через рот.
Вдох (Правое. Левое. Правое. Левое). Выдох (Правое. Левое. Правое. Левое).
Спустя шестнадцать одинаковых циклов дрожь внутри понемногу отпускает, и я открываю глаза. За окном ещё не стемнело, но комната общежития погрузилась в тень, вынуждая включить прикроватный светильник. Натягиваю рукава тёмно-синей толстовки, чтобы согреть замёрзшие пальцы, страдающие от отсутствия отопления в конце неожиданно холодного сентября.
Тянусь влево за наушниками у изголовья кровати: слегка треснувший подоконник выделяется на фоне светло-зелёной стены, единственного яркого пятна в нашем с Ясей новом «доме». Полка над кроватью напротив пустует уже которую неделю, и я задаюсь вопросом, будет ли подруга хотя бы пытаться придать жизни этому одинокому месту. Белый цвет, окруживший комнату, радует меня только в редкие солнечные дни. Всё остальное время я мечтаю отсюда сбежать.
Но сейчас бежать некуда.
Включаю телефон и набираю номер, направляя камеру на себя. Три долгих гудка, и на той стороне слышится шум, словно кто-то засунул мобильный в посудомоечную машину. Скрип прекращается так же быстро, как и начался, и на экране появляются два с половиной улыбающихся лица.
— Мам, поставь камеру подальше, — говорю, мотая головой. У этой женщины талант во всему, к чему бы она ни прикасалась: рисование, готовка, воспитание детей... Но не техника. С ней она поссорились, ещё будучи подростком, и до сих пор никто из них так и не пошёл на уступки.
— Я сам, — предлагает Миша, быстрее всех добравшись до ноутбука. И через секунду в кадр поместились уже все трое, захватив с собой даже часть кухонной стены.
Тут же приказываю сердцу не сжиматься, заметив, что у брата успела отрасти чёлка, которая активно залазит в глаза. Потому что на точно таком же звонке две недели назад я осознала: теперь чувство тоски будет сопровождать меня всегда, отзываясь на каждое, даже самое мелкое изменение. Я буду скучать, сидя в переполненной аудитории; одиноко поедая обед в общежитии, когда Яся ещё на учёбе; толпясь в людном трамвае по дороге в универ, и даже стоя в очереди на кассу магазина в пяти минутах ходьбы.
Ведь в глубине души я знаю: месяц назад вместе с чемоданом из дома уехали не только мои вещи. Какая-то часть меня уже никогда не вернётся обратно. Та, что всегда хотела увидеть большой город, сбежать за пределы школьных стен. Та, что мечтала поступить в ВУЗ и пойти по стопам отца. Она вырвалась на волю и вдохнула полной грудью. Сделала пару несмелых шагов и, пусть всё ещё боясь, готова идти вперёд.
Несмотря на то, что все остальные части меня умоляют вернуться.
— Как дела дома? — спрашиваю первой, чтобы отвлечься от мыслей.
— Я хожу в театральный кружок! — тут же делится Миша, не позволяя родителям вставить и слова. — Уже неделю. Мама сказала, это хороший... Как ты говорила, мам?
— Навык.
— Точно, навык. Я помнил, что похоже на «клык», потому что мы как раз смотрели «Балто», — протараторил брат, пододвигаясь к камере. — У меня скоро кастинг! В «Айболита». На главную роль! — Широко раскрытые зелёные глаза с голубыми вкраплениями прилипли к экрану, даже не моргая.
— Лечить зверей? Ты им сказал, что эта роль должна быть твоей ещё с рождения? — усмехаюсь, подбадривая брата. Мне кажется, «Энциклопедия животного мира» попала к нему в руки раньше, чем он выучил все буквы.
— Да, но... — Миша подвинулся ещё ближе и понизил голос. Вероятно, чтобы родители, сидящие в метре от него, не смогли услышать следующий вопрос: — А если меня не возьмут?
«Не думай так» хочется сказать в эту же секунду, но глухой звук вырывается из моего полуоткрытого рта. Отрицание возможного развития событий только сильнее заставит его волноваться. Прокручивать в голове самые страшные исходы. Мне хватило времени, чтобы в этом убедиться. «Я буду рядом» просится наружу следом, но и это ложь. Мне больше не удастся держать его за руку всякий раз, как он будет переживать. Не получится подкреплять действием каждое сказанное слово. А значит, подбирать их нужно с особой осторожностью.
Я не хочу, чтобы он проходил через те же круги тревоги и сомнений, которые так долго держали на привязи меня саму. С которыми только учусь справляться.
И я всё ещё не знаю, как стать его опорой на расстоянии, если даже вблизи я делала это на грани своих возможностей.
— Родной, в этом нет ничего страшного, — слышится голос отца, и мои плечи невольно дёргаются. Похоже, я слишком надолго оставила брата без ответа, раз папа решил вмешаться. — Если вдруг тебя не возьмут на эту роль, всегда есть другие, — спокойно произнёс он, отодвинув Мишу от экрана, ближе к себе.
— А ты бы хотел играть доктора? Или обезьяну? — отвечает брат, поднимая голову вверх, чтобы посмотреть на папу укоризненным взглядом.
— Хм, мне бы подошла роль льва, — отвечает тот, наигранно проходясь рукой по своим каштановым волосам и случайно зацепив очки.
— Но я-то хочу быть доктором! — протестует Миша, и я задумываюсь, когда в последний раз он настолько чем-то горел.
С чего вдруг полюбил театр? Почему захотел играть? Завёл там новых друзей? Как хорошо у него получается?
— Тогда дерзай! — ободряюще произносит папа. — Усердно готовься, учи роль, а мы тебе поможем. Но не сдавайся заранее, — дополняет тот, заглядывая в брата. — Жизнь требует от нас смелости.
— И оптимизма, — дополняет мама, целуя брата в макушку.
Кажется, Мише этого хватает, если уже через минуту он соглашается с тем, что лучше него на эту роль никого не найти.
Но я задумываюсь: оптимизм, присущий моей маме, требует смелости не меньше, чем сама жизнь. Ведь поверить во что-то хорошее, в какой-то положительный исход — значит признаться в своей смелости. Разрешить себе быть счастливым слишком заранее. Показать миру: даже если всё пойдет не так, ты справишься.
Где же взять столько смелости, которую так требует жизнь?
— Как учёба? — врывается в мои мысли мама.
— И общежитие? Успели освоиться? — дополняет её папа.
— А метро очень быстрое? — Миша тоже не оставляет меня без вопроса.
И их напор ставит меня в тупик. О чём рассказать в начале?
О преподавателе, который с первого занятия невзлюбил меня и ещё половину группы? О комнате, которая кажется более пустой и холодной, чем больничная палата, в которой лежит Катя? О соседках по блоку, которые оказались старше нас с Ясей и с самого начала установили свои правила? О городе, который кажется чужим и слишком шумным, переполненным незнакомыми людьми?
О том, что я могла совершить ошибку? Что это не то, о чём я мечтала?
Несколько секунд смотрю в экран, пробегаясь глазами по каждому члену семьи. Их взгляды полны надежды и гордости за меня, а улыбки вот-вот пробьют их фасад.
Отчего ещё сложнее произнести правду, крутящуюся на кончике языка. И я тщательно перебираю мысли, подбирая формулировки.
— Всё... непривычно, — начинаю, делая выбор в пользу непростой, более смягчённой, но честной версии. — Не так, как дома, — говорю, и голос в конце слегка содрогается, глядя на экран телефона. Родные стены обнимают даже с такого расстояния, и слабая улыбка выглядывает на моём лице. Бросаю взгляд на раскрытый ежедневник, застрявший в распластавшемся пледе, и продолжаю: — Но сегодня вечером мы с девочками собрались на выставку. А завтра я обещала Ясе сходить центральный парк.
— Звучит отлично, — поддерживает мама, кивая в такт моим словам. — Где вы уже успели побывать?
— И расскажи про метро! — перебивает её Миша.
Его неистовый интерес вызывает во мне неожиданный прилив смеха, и уже спустя несколько минут мы вчетвером наперебой делимся друг с другом новостями. За исключением пары деталей с моей стороны. Только когда до меня долетает звук маминого телефона, за которым брат первым спешит сорваться с места, я лишь успеваю бросить «будь добрее к остальным» в ответ на комментарий насчёт таланта других претендентов на его роль.
— А ты будь добрее к себе, — вдруг произносит папа, когда мы остаёмся наедине.
— В каком смысле?
— Знаешь, новое часто может сперва казаться враждебным, — объясняет он, облокотившись на стол и пододвигая к себе ноутбук. Словно мы совсем рядом, за нашей привычной беседой посреди кухни. — Но со временем может стать твоим лучшим другом. Просто дай себе это время.
Его тембр, как всегда, спокойный и рассуждающий, ударяется волной о мой почти сточившийся камень тоски по дому. Мне требуется несколько минут, чтобы набраться смелости и спросить его:
— А если со временем ничего не изменится? Если я... ошиблась?
Страх вышел наружу вместе с последним словом и смотрит на меня сверху вниз.
— Значит, тебе повезло.
Страх рассмеялся. Наверное, он тоже ничего не понял.
— Повезло? Кажется, кто-то разучился давать дельные советы, — свожу брови и наклоняю голову вбок, почти усмехаясь.
— Родная, — выдыхает папа, ничуть не обидевшись. — Позволь себе совершать ошибки. Как иначе ты сможешь узнать себя? — продолжает он. — Что тебе нравится? К чему лежит душа? Ты должна пробовать, а значит, часто ошибаться. И это, как мне кажется, совсем не плохо, — заканчивает папа, оставляя меня с пищей для размышлений. — Иногда ошибки — это сигнал, что нужно свернуть с намеченного пути и найти другую, более подходящую дорогу. Я же тебе говорил, их в нашей жизни очень много.
Страх продолжает стоять напротив, но уже не так уверенно, как раньше. Кажется, начал сомневаться в своей силе.
— Ладно, беру слова назад. Ты ещё в хорошей форме, — отвечаю отцу, мотая головой.
И когда через несколько минут мы прощаемся, я остаюсь одна. Страх ушёл. Знаю, что он ещё вернётся: слишком любит внимание. Но именно сейчас мне совсем не хочется ему верить.
Не вынимая наушников, слышу громкую музыку за стеной и решаю остаться в них. Надеюсь, соседки образумятся до того, как вернётся Яся: её мигрени и так достаточно поводов для возникновения, а с ними разговаривать и вовсе бесполезно. Многое из того, о чём я читала, мне хотелось оставить на страницах книг и никогда не переносить на собственный жизненный опыт. Дедовщина — одна из таких вещей.
Тянусь рукой на полку сверху и достаю потрёпанную чёрную обложку, которая каким-то образом стала выглядеть лучше с последней нашей встречи. Страницы внутри тоже оказались разглаженными, и на одной из них вдруг замечаю зелёный стикер под строчкой «Интересно было бы поглядеть на то, что от меня останется, когда меня не останется».
Знакомым аккуратным почерком написано всего пару предложений, но я рада даже им.
«Мне тоже. Вообще, я иногда думаю, что смогу оставить после себя. Не в плане вещей или какого-то наследства, но чего-то своего. Что имеет смысл. Может иметь продолжение».
Поворачиваю голову на стену и дотрагиваюсь до фотографии: Катя сделала снимок нас с Алексом на следующие сутки после моего дня рождения. Первые выходные после его учёбы в академии. Он всю прогулку извинялся за то, что не смог приехать вовремя. Будто у него вообще была такая возможность. И пока мы втроём продолжали мой праздник, я словила себя на том, что моё лицо непрерывно расплывается в улыбке. Не потому, что на улице стояла невероятно тёплая погода, даже для города Солнца. Не потому, что за весь день Лавровы ни разу не поссорились, демонстрируя пример идеальных отношений между братом и сестрой. Хотя думаю, Алекс всё же подкупил Катю ради такого поведения. И даже не потому, что он умудрился соорудить стеллаж для моих книг, который я первым делом забрала в общежитие. Небольшая деревянная конструкция в два этажа украшает рабочий стол, напитывая комнату своим смолистым запахом, а в отверстиях по бокам прикреплены контейнеры для канцелярии. Не представляю, когда он нашёл время, а главное — силы. Но чего ещё я могла ожидать от Алекса: каждое утро меня ждёт сообщение ещё до того, как я проснусь, а каждый вечер он желает спокойной ночи, даже если почти не осталось сил дойти до кровати.
В тот день моя улыбка не покидала лица по одной единственной причине — я увидела штиль. Ни шторма, ни урагана, ни даже слабой бури не промелькнуло в глазах Алекса. И глядя на полароидный снимок, я читаю в них лишь надежду. Жизнь, которую он хочет прожить. А не которую должен.
Оттого заметка его почерком отдаётся уколом в груди: сегодня он бы написал в ней совсем иное.
Захлопываю книгу и подпрыгиваю на кровати, подняв голову.
— Ой, не видела, как ты зашла, — достаю наушники и здороваюсь с Ясей, сидящей на кровати напротив. Длинные светлые волосы мягкими прядями спадают на синий вязаный свитер, и она тяжело вздыхает, убирая их за уши.
— Не хотела тебя пугать, — признаётся подруга. — Они снова устроили шабаш? — спрашивает она, указывая на стену позади меня. Без наушников музыка из соседней комнаты звучит будто прямо надо ухом, и я киваю в ответ.
— Ты сегодня долго, — пытаюсь сменить тему, поглядывая на часы в телефоне. — Я думала, вам поставили только одну пару на субботу, — добавляю, выгибая бровь. Почти за месяц совместной жизни я заметила, что Яся очень точно распоряжается своим временем.
— Да, объясняла Никите принципы и методы культурологических исследований к семинару на следующей неделе, вот и задержалась, — без запинки выдала подруга.
— Вы это так называете? — усмехаюсь я, но не замечаю ответной улыбки на лице Яси. Несколько секунд всматриваюсь в неё и не нахожу ни капли смущения, а только недоумение. — Я думала вы... — удивляюсь и сталкиваюсь с той же тишиной. — Ты разве не заметила? Яся, он...
— Он хороший, — перебивает меня подруга, отводя глаза в сторону. Гущин стал первым, с кем мы познакомились ещё в день поступления, и с тех пор я не видела его не рядом с Ясей, по крайней мере на смежных лекциях. И в столовой. И в коридорах. И даже по дороге к трамваю. Уверена, если бы он жил в общежитии, уже перетащил бы к нам в комнату третью кровать. И поскольку подруга никогда не распространяется насчёт своей личной жизни, мне оставалось только догадываться, что между ними то-то есть. — Но мне сейчас не нужно ничего... сложного, — признаётся Яся.
— Тебе уже хватило, — догадываюсь, вспоминая её отношения с нашим одноклассником Максом, которые до их пор остаются для меня величайшей загадкой.
— Да, — выдыхает она.
— Но ведь с Никитой всё может быть совсем не так, — неожиданно для себя самой произношу я, словно Гущин просил замолвить за него слово. — С ним ты кажешься... Не знаю, какой-то лёгкой, — добавляю, поглядывая на подругу, которая будто перебирает старые воспоминания.
— Да, с ним и правда может быть не так... — отстранённым голосом подтверждает Яся. — Совсем не так...
И только в эту секунду ко мне приходит осознание, на которое я не решалась раньше:
— Ты ещё думаешь о нём? — спрашиваю с недоверием, будучи уверенная, что именно Яся поставила точку в их с Максом печальной истории. Из всех отрывков, которые мне известны, я давно уяснила: подруга не желает иметь с ним ничего общего. Но, кажется, скучать можно даже по тому, кого всем сердцем хочешь забыть.
Яся только кивает, поджав губы. И я уже начинаю искать слова поддержки, когда она вдруг отвечает, натягивая улыбку:
— Но спроси меня об этом завтра.
— И как часто ты говоришь это себе?
Она не отвечает. Только в глазах, которые борются с подступающими слезами, читается выделенное жирным начертанием «каждый день». А затем она и вовсе предлагает остаться в комнате и отменить встречу с Лерой.
Я разглядываю хрупкое лицо подруги, за которым скрывается невероятная сила, и в голову врезается папина фраза, сказанная четверть часа назад. Если мы не будем смелыми, перестанем пытаться, дадим нашим прошлым травмам взять верх — не станет ли это предательством по отношению к себе же? А белый флаг, который мы, похоже, уже вывесили, не обязательно означает капитуляцию. Мы можем договориться.
Мы можем попытаться.
— Выходим через полчаса, — говорю Ясе, когда вручаю ей в руки косметичку со стола. Она поднимает на меня удивлённые глаза, но я продолжаю: — Мы обещали Лере, что пойдём. Она на нас рассчитывает.
— Ладно, — нехотя соглашается подруга, а затем добавляет: — А ты куда? — спрашивает, когда я дохожу до двери.
— Видимо, предотвращать Святую инквизицию, — усмехаюсь, дёргая за ручку, и шум из соседней комнаты тут же бьёт по перепонкам.
Сегодня я выбираю попытаться.