Картография Молчания

— Налей ещё. Да не жалей вина. —
Раздался голос среди шума.

Хозяин напрягся,
Однако спорить он не стал.
Вернулся и, глядя прямо на меня,
В его глазах мелькнула жуткая тоска.
«Наверное, он видит больше остальных.
А может, и нет.
Быть может, видит он во мне обычную пьянчугу».

Он протянул мне кружку пива.
— Держи. — Он ставит предо мною. —
Я думаю, с вас хватит на сегодня.
Примите лучше это
и поделись тем, что лежит в твоей душе.

Его зелёные глаза глядели прямо в душу.
Я молча помешал рагу —
И в это же мгновенье
Скатилась первая слеза.
Когда последний раз я плакал?

Хозяин схмурил брови
И ближе подошёл.
— Я видел множество людей, —
Вдруг осторожно начал он, —
То были пьяницы, калеки,
Воры, мечи и попрошайки.
У каждого своя история.
Объединяло их одно:
Они искали пониманья.
Искали тех, кто просто был готов послушать.
И вот твои глаза мне говорят о том,
Что держишь ты в себе уж слишком много.
Давай, расслабься хоть немного.
Я выслушать тебя готов,
Глядишь, а может, помогу словцом.

Я огляделся. И притихший люд
Смотрел на нас из всех углов.
Для тех в углу — я стар и сед.
Для баб в платках — я дева в час расплаты.
Для мужиков — ленивейший чурбан.
И только он глядел — как будто видя душу.

— Послушай, старче.
Быть может, ты когда-нибудь
Слыхал про параллельные миры?
— Бывало, да.
Тут заходил один.
Он пропил всё. И, наконец-то, опьянев,
Стал говорить мне обо всём.
Но грустный вышел с ним исход —
Он умер, не дойдя до дома.
— Тогда ещё один вопрос.
Кого ты видишь здесь? —
И указал он на себя.

Хозяин снова схмурил брови.
Немного помолчал.
Потом ответил тихо, без утайки:
— Я вижу странника. Уставшего до дна.
Он будто рвётся на покой,
Но каждый раз срывается обратно.

Тут в стороне послышались шумы.
Другие постояльцы загалдели, задышали.
— А вы, друзья? — я крикнул, встав со скамьи. —
А вы кого здесь видите? Скажите!
— Ты пьян, старик.
— Я пьян? Я трезв.
Я трезв уже лет так около пятьсот.
А потому ответьте мне.
— Я вижу воина! —
Раздалось где-то сзади.
— А я — девицу!
— Я — пророка!
— Дитя... — усталый воин произнёс.
— А я... — хозяин мнётся. — Я не вру.
— Я знаю.

И с этого мгновенья
Позвольте мне поведать без прикрас
О тех деньках, что скрыты под золою,
О тех мирах, где я когда-то побывал,
О тех, кто стал моею же судьбой.
Откуда бы начать?
А знаю.

Много-много лет тому назад
Я был простым студентом.
Я грыз гранит наук,
Писал стихи в прокуренной каморке.
Мечтал о славе. Думал: «Вот он я —
творец и скульптор душ. Господь,
Так дай же сгореть в мгновение!»
Хотел я стать писателем.
Великим. На века.
И чтобы имя моё звучало.
Чтоб женщина любая у окна
Вздыхала: «Ах, он мой!» —
И чтоб любили.

А за спиною — мать.
Давно уж старая.
Она ждала. Ждала, когда её сынок
Проснётся знаменитым
И привезёт ей денег и платочек.
Я видел, как она сдаёт с годами,
Как сохнут руки, как дрожит рука.
Но я писал. Я одержим стихами был.
Я думал: «Мама, потерпи».

Сестра смотрела с болью в сердце. Молчала.
Потом собрала вещи
И тихо в ночь ушла.
Сказала: «Ты в плену своих начал.
А я... Я просто жить хочу. Не выживать».
Я не простил. Я не искал её.
Подумал: «Бросила. Бежала. Предала».
А в самом деле — ей просто жить хотелось.
В отличие от меня —
Живого, но пустого.

А годы шли.
Я всё писал. Я правил. Рвал.
Свершал я судьбы на бумаге.
И рассылал в журналы их.
Мне отвечали:
«У вас талант — вне всяких тут сомнений.
Однако не формат. Вы просто устарели».
«Пришлите через год.
У нас и так хватает дел по горло».
«Вы знаете, сейчас не до стихов».

А я всё ждал.
И тратил дни, занятый
Самим собой.
А мать теряла кров.
Она болела. Я не видел.
Я думал: «Это возраст. Всё пройдёт».
Я ей с работ — копейку за копейкой.
Она благодарила. И молча смотрела на меня.
Глаза её просили: «Будь со мной».
А я спешил. Опять. Туда, где я
Мечтал роман свой дописать.
Последний. Мой.

Деньги таяли.
Работа не ждала.
Я смены брал. Таскал мешки.
А мать всё говорила: «Брось ты все дела,
Поехали на юг. Хоть отдохнём».
Я отмахивался:
«Он подождёт. Сначала слава и успех».
А сам не замечал —
Ведь время не идёт — оно летит.
И матерей — здесь не у всех.

И вот однажды
Я присел, повесив голову на плаху.
Очередной отказ. Пустой карман.
А в кресле — мать, укутана в платок.
Молчит. И тишина придавливала так,
Что воздух стал тяжелым, как туман.
Ни денег, ни надежд, ни сил, ни света.
Мечта скукожилась, как старый банный лист.

И тут — конверт.
В конверте — два билета.
На цирк. А от кого — не разобрать.
Я думал: «Может, розыгрыш? Обман?»
Но мать сказала: «Сходи, развейся, сын.
Я посижу. Мне тяжело.
А ты пройдись один».

Я спорить и не стал. Надел пальто.
Пошёл. Нашёл то место.
А цирк же зашумел. Горел огнями.
Здесь львы, канатоходцы, акробаты.
А я сидел и думал о своём.
О том, что жизнь, как эти струны,
Безжалостно прямо сейчас
Рвется по частям.

Антракт. Я вышел покурить.
И тут ко мне скользнула тень.
Я обернулся — воздух дрогнул,
И на скамье, откуда ни возьмись,
Сидел он. Клоун без улыбки.
Сидел он рядом — ближе, чем позволено.

— Привет, писатель.
— Откуда ты узнал?
— А у тебя на шапке здесь:
«Мечта. Тоска. Вопрос».
Я промолчал. А он продолжил:
— Я слышал, ты устал. Мечта не бьёт ключом?
— Откуда ты..?
— Я местный клоун.
И должен развлекать народ.
— А я то здесь при чём?
— Смотрю я на тебя и вижу:
Ты хочешь славы. Хочешь, чтобы все читали.
Чтоб имя твоё все знали.
И чтоб мечты не умирали.
— Хочу, — ответил я. — Да только толку?
Я столько лет впахиваю без продыху,
А воз и ныне там.
— А ты хотел бы хоть разок
Сбежать и всё начать сначала?
За славой по пятам бежать?
Иль духу может быть не хватит?
— Не знаю... Мне просто скучно жить, пойми.
Всё серо. Мать больна. Ни денег, ни отрады.
Я словно тень. А ты... Ты не шути.
— А я и не шучу. Я всё серьёзно.
Я знаю способ. Хочешь, расскажу?
Ты только руку дай. В знак договора.

Я подал. Он её пожал — и улыбнулся.
— Ну всё. Теперь не будет спора.
Ты мой. Иди. И будет у тебя все хорошо.
А я вернусь к другим.

Тогда я ничего не понял.
Подумал: «Клоун пьян».
Пошёл домой и рано лёг в кровать.
А утром...

Утром мать сидела, попивая кофе.
Здоровая, румяна, улыбалась.
— Мамуля... А ты чего? Ведь ты ж болела.
— Ах это, — отмахнулась та. — Я притворялась.
Чтоб ты не уходил, чтоб деньги нёс.
Ты столько мне твердил здесь о мечте,
А я велась.
Какой же ты наивный!
Я думала, ты станешь знаменит.
Ты извини, а я спешу наладить жизнь.

Не знаю, сколько я стоял.
К тому моменту, как пришёл в себя,
Её уж след простыл.
А в сердце — пустота.
Мать оказалась мне не матерью.
Сестра уехала — давно забыла про меня.
Отца я никогда и не видал.
И я — один.
И я — никто.

Я вышел покурить.
Потом купил бутылку. Самую дешёвую.
Присел в парке.
Пил.
Всё думу думал.
Осмыслял.
И клоуна я вспоминал.
— Ты дал мне руку, — прошептал. —
Ты обещал мне славу. И где ж она?
Всё прах. Всё ложь. Здесь всё — сплошная дрожь.

Допив бутылку, я пошёл.
Куда? Не знаю.
И ноги принесли к какому-то забору.
Очнулся через сутки.
В больнице. Врач сказал: «Ну вы, дружок,
Чуть не того. Вас еле откачали.
Пейте — знайте меру. И не хворайте никогда».
Я слушал. И в груди сверлила боль:
Я жив. Но для чего? Кому я нужен?

А ночью — приступ.
Сердце — стоп.
И тьма.
И я лечу куда-то.

Вдруг — резкий свет.
И тот же клоун. Да только вот без грима.
— Ну что, писатель? Долетел?
— Ты кто?
— Я дьявол местный.
Ты руку дал. Я обещал тебе
Избавиться от скуки.
Я обещал?
— Ты обещал...
— Теперь в судьбе твоей — не скука.
Ты будешь жить. Ты будешь умирать.
Ты будешь новым человеком!
Ты будешь всем. Ты будешь у порога
Стоять и ждать. И снова начинать.
— Я не просил бессмертия!
— Ты просил избавиться от скуки.
Я дал тебе миры. Ты будешь всем — и здесь никем.
Ты будешь кем угодно!
Ты проживёшь это на собственном горбу.
Тебе же опыта для книг хотелось? Тогда лови!
Ты будешь жить в веках и в каждой шкуре.
Ты будешь знать всё о любви и боли.
Ты будешь тем, кто был когда-то лишь словами.
Ты будешь заново рождаться. Снова. Снова.
Пока не скажешь: «Я всё понял. Было.
Душа моя — лишь черновик».

Я закричал — но голос вдруг пропал.
А я проваливался глубже.
И понеслось.
Века, тела.
Я падал в чужие жизни,
Как в ледяную воду.
Сначала обжигало,
Ну а потом я все таки привык.
И снова смерть.
И снова — взлёт.

Я как-то раз очнулся среди злата.
На голове — венец.
За окнами — ликующий народ.
А я — король.
Великой державы.
Мудрый, справедливый.
Так мне когда-то там сказали.

Я правил.
Строил школы.
Заботился о бедных.
А сам ходил в простом плаще.
Народ любил меня.
Однако же министры
Всегад были противны:
«Он слишком добр»,
«Он разорит казну»,
«Он не король, а юродивый».

Я знал об этом.
Знал — но не хотел вмешаться.
Всё думал: «Перемелется.
Они поймут..
Ведь я для них же тут стараюсь».

Меня не поняли.
Однажды ночью ворвались.
В чёрных плащах.
— Ваше величество, —
Шагнул вперёд же тот,
Кого считал я другом, —
Вы отрекаетесь?
— Зачем?
— Затем, что народ вас видеть больше не желает.
— Так это ж неправда.
— Правда. Они в вас видят страшного тирана.
— А ты? Кого ты видишь?
— Я? — он усмехнулся. — Я вижу мальчишку.
Сопливого. С игрушечной короной.
— Так значит, видишь правду.
Но всё равно убьёшь?
И он убил.
Удар пришёлся прямо в сердце.
И я упал на мраморные плиты,
А кровь залила злато.
— За что? — собрав все силы во едино,
Решил я все таки спросить.
— За то, что не угоден им.
И он ушёл.

А я лежал.
И всё смотрел на потолок,
Расписанныйздесь ангелом.
Он улыбался мне
Но было всё равно.
И снова тьма.

В другой же раз, открыв глаза,
Узрел я кисть.
А предо мною — холст.
На этот раз — художник.
И я писал Мадонн.
Святых.
Пейзажи.
Мои картины засияли.
А краски ложились, как живые.
Людишки стали приходить.
Но других же — зависть их
Давила, медленно травила.
А после по трактирам зашептали:
«Он сам не пишет!»
«Душу дьяволу продал».
«Он еретик».
«И надобно его поджечь».

Я слышал.
Но всё старался продолжать.
И я не мог иначе -
Краски звали.

И вот однажды в суд меня позвали.
— Твои картины — колдовство! — взревели судьи.
— Так это ж просто краски.
— Краски не могут так светиться.
— Ещё как могут. Если есть у них душа.
— Душа? — расхохоталися они. —
Твоя душа давно продана.

Меня приговорили сжечь.
На площади сложили сено, хворост.
Меня сюда же подвели
И привязали ко столбу.
— Слова последние? — спросил палач.
— А можно мне в толпу смотреть?
— Смотри. Никто ж не запрещает.

И я смотрел.
Тут сотни, тысячи глаз.
И в каждом — разное.
Одни видали колдуна,
Другие — юродивого,
Третьи — продажного мальчишку.
И только девочка одна
Тихонько матери сказал:
— А почему здесь дядя горько плачет?
Он так красиво рисовал.

Огонь метнулся.
Я кричал.
Но не от боли —
От обиды.
А после снова тьма.

Ещё я был святым.
Я жил в пустыне, среди камней.
Ко мне ходили исцеляться.
Спросить совета — как им жить.
И я им помогал.
Я руку клал то на больных — и те вставали.
Я говорил им слово — и здесь же находили мир.

Но слух пошёл по городам.
Верхушки церкви испугались.
А потому издали тот указ.
И привели на площадь.

— Кого вы видите? — спросил толпу епископ.
И грянул вой:
— Черта! Прислужник сатаны!

Тогда взглянул я на епископа.
Вопрос застыл в моих глазах.
Он побледнел. Сглотнул, едва дыша.
И тихо прошептал:
— Я вижу свет... Прости, но так нельзя.
И, отстранившись, крикнул:
«Бейте гада!»

А первый камень полетел.
Попал он мне в висок.
И в свой последний миг
Увидел над собою небо.
Синее-синее-пресинее.

Я был воеводой. Стоял на страже краха.
А мой любимый младший офицер
Вонзил мне скоро нож под рёбра.
— Зачем? — сказал я, падая на карты.
— Затем, что слишком яркий ты.
А нас не видно рядом.
И он ушёл.

Я выжил, но войска разбили.
Я стал калекой.
И продан был в рабы.

А был ещё один... не срок — дыханье.
Когда я думал: «Всё. Конец петле.
Я отыграл своё. Мои скитанья
Закончились в той самой тёплой мгле».

Я шёл через разорванный посёлок.
Дым, глина, трупы, выжженная рожь.
И вдруг — сапог задел подол тяжёлый,
И ты вскочила: «Ты чего идёшь?»

Я не солгал. Сказал, что я калека,
Что был солдатом, жив, но сам не свой.
А ты впустила. Спрятала. А вечером
Накрыла здесь на стол
И назвала меня — «родной».

Я забывал, кто я. Я отогрелся.
Впервые за лет сто тогда.
Я не писал, не плакал и не разделся,
Чтоб лечь в гробу, — я просто жил.

Рассвет встречал с тобой.
Топилась печка жарко.
Ты говорила: «Странный ты какой.
То спишь со мной, то смотришь дико, ярко,
Как будто я — не я, а свет, покой».

Я не сказал. Не смог. Боялся напугать.
Я думал: «Дьявол, ты проспорил бой.
Я человек. Я чувствую, как пульс мой
Стучит в висках. Я всё ещё живой».

А по весне пришли они. С востока.
Или с запада. Мне нынче  — всё равно.
Ты вышла за водой и — ненароком
Наткнулась на летящее зерно.

Оно упало. Прямо в сердце, в спину.
Я выбежал — а ты уже в пыли.
Держал в руках и всё просил:
« Ты только не уйди».

Она ушла.
А я стоял над ямой.
И понял: нет спасенья нигде.
Ни в подвигах, ни в вере, ни в упрямстве,
Ни в этой вот проклятой борозде.

Я закопал. И даже не заплакал.
Слеза — роскошество для мертвецов.
Я снова стал скитальцем и собакой,
Бредущей вдоль разбитых городов.

И дьявол, видно, хохотал:
«Ну что, писатель, сладко ли любить?
Теперь ты знаешь: даже это — ядом
Приправлено, чтоб вечно вечным быть».

Я стал врачом в чумном там городишке.
Я знал и как лечить, и успокоить как.
Но люди видели во мне тут поражонного
И камни мне летели в спину.
А город вымер.
Я стоял и все смотрел на опустевшие дома.

Я был и нищим.
Все сидел в мосту.
Играл с таким же нищим.
Просил всего лишь то гроши и корку хлеба.
Однако вот ведь незадача
Прохожие видали во мне купца
И не давали, только гнали.

Я был рабом.
И грёб, пока не утопили.

Я был ребёнком-сиротой.
В приюте меня не любили —
Все говорили: монстр, тварь.
Никто ни разу так и не прижал к себе.

И каждый чёртов раз
Мне приходилось просто жить.
Я не могу себя убить.
И как бы сильно ни устал,
Мне приходится снова жить.

-

И странник замолчал.
В таверне стало тихо.
— И что теперь? — спросил хозяин.
— Теперь? Теперь я здесь.
Пью твоё пиво.
Рассказ веду я для тебя.
А завтра же уйду.
И буду снова кем-то.
Никто меня здесь не запомнит.
— А я запомню, — он сказал.
— Запомни, если хочешь.
Но не ищи.
Я прихожу лишь раз.
А после ухожу я навсегда.

И странник все допив,
Вдруг встал и протянул монету.
— За тех, кто видит душу.
И вышел прочь.

Хозяин долго думал обо всём.
Потом взглянул на кружку.
На дне, в остатках пива,
Вдруг отразился лик — а может, отраженье
Того, кто только что сидел вот здесь.
Нет, не лица — глаза его пустые.

И понял он:
Таким же будет всякий, кто лишь однажды
Решится заглянуть в чужую душу.

А после вышел он во двор.
И долго молча наблюдал,
Как небо тёмное всё так же здесь сияло.
Потом он прошептал:
— Господь, уж если ты здесь есть,
Даруй ему покой.
Хотя бы на одну простую ночь.