"Остывший свет"
— Ты не вернулась…
Ты мне солгала! —
Раздался крик средь серых стен.
— Где ты была,
когда меня ломали здесь?
Когда твердили:
«Бог велит терпеть, дитя,
Люби обидчика, молчи,
Вкушай побои, хлеб мочи,
И за врагов своих моли».
Навзрыд рыдая, пала
И тихо смолкла. Тишина.
Лишь образы глядели с потолка,
Да свет горел истлевшей лампы.
— Ты обещала… Как же так?
Ты обещала мне
Покончить с этим!
Спасти от «праведной» семьи!
Ответа нет.
Душа на краешке обрыва
Взирала с высоты своей —
Наверное, так сам Господь велит.
Но как поверить в доброту Творца,
Когда его «рабы» при свете дня
Творят жестокость, прикрываясь им?
Девчонка рассердилась. Сорвала образок,
Сожгла его с особой яростью.
И в пустоту, где должен быть твой свет,
Воткнула крик: «Ты просто миф!»
Но тишина вдруг отозвалась болью.
— Да как же так? —
Ответа нет.
— Ответь! За что мне этот ад?
За что ты молча наблюдал?
И в тот же миг, нарушив все запреты,
Предстал пред ней Небесный воин:
Высокая фигура, но крылья в кровь разбиты —
Он рвался к ней сквозь толщу лживых правил,
Срывая нимб, ломая «Промысел», «Смирение».
Девчонка замерла, а воин тот,
Убрав сиянье,
вдруг на колени пал.
И тут черты его знакомы стали —
То Ангел тот, кого ждала она всю жизнь.
Он на коленях перед той, кого не уберег.
Не потому, что был бессилен,
А потому, что Свыше был приказ:
«Не смей вмешаться в ту семью,
Где чтут устав, где бьют во имя Бога».
Девчонка же смотрела.
И вдруг в ней всё остыло.
Ни злобы, ни мольбы.
Лишь тишина стояла между ними,
Пропитанная ладаном и кровью.
А Ангел молча ждал, застыв в поклоне,
Не смея подымать глаза на ту,
Кого так долго предавал молчаньем.
Какой же шаг теперь судьбой ей был отмерен?
Простить небесного раба?
Уйти, чтоб больше никогда не верить?
Обнять того, кто сам сейчас ослаблен?
Столкнуть в провал, где вечность правит ад?
Никто не даст готового ответа.
Она стояла там же.
Ангел ждал.
А выбор — там, где обрывается строка.