28
После того ада, который нам пришлось пережить в Ньюпорте..
Осень в Хьюстоне встретила нас прохладой. Для меня эта осень стала началом новой эры. Я сделала то, о чем шестнадцатилетняя девочка в изорванном белом платье даже не смела мечтать.
Я поступила в университет.
Тот день, когда я увидела свое имя в списках зачисленных, стал первым днем, когда я не оглядывалась назад.Я была студенткой. Я сама выбрала свой путь, свои книги, свою будущую профессию. Мэддокс тогда ничего не сказал, но вечером молча принес мне огромный букет белых астр - небрежно перевязанных грубой бечевкой, пахнущих настоящей, не тепличной землей. Это было лучше любого признания.
*
В тот вечер в нашей квартире было особенно тихо. За окном шумел мелкий октябрьский дождь, смывая с асфальта пыль Хьюстона.
Я сидела на подоконнике, уткнувшись лбом в холодное стекло, когда Мэддокс подошел сзади. Его тяжелые, теплые ладони легли мне на плечи. От него пахло его неизменным Marlboro, дождем и тем глубоким, надежным теплом, которое за эти месяцы стало моим единственным домом.
Он развернул меня к себе, заставляя посмотреть в его темные, почти черные глаза. В них больше не было той контролируемой ярости, с которой он мчался по трассам. В них была только глухая, осязаемая нежность.
Он подхватил меня на руки, как делал тысячи раз, когда мои ноги еще отказывались ходить от боли, и перенес на кровать.
Каждое его прикосновение этой ночью было другим. Медленным, тягучим, граничащим с благоговением. Мы любили друг друга так, словно смывали кожей последние воспоминания о Ньюпорте, о Доминике, о боли, которую нам причинили. Его сильные, покрытые шрамами руки бережно очерчивали мое тело, и под его пальцами я больше не чувствовала себя куклой. Я чувствовала себя живой. Дышащей. Любимой.
На пике этой острой, пронзительной близости, когда наши дыхания смешались в одно, я почувствовала, как по его телу прошла крупная, неконтролируемая дрожь. Этот огромный, сильный мужчина, который никогда ни перед кем не гнул спину, вдруг прижался своим лбом к моему плечу. Его дыхание было рваным, горячим, а пальцы судорожно переплелись с моими, вжимая мои ладони в подушку.
Я почувствовала, как его сердце бешено колотится о мои ребра. Это была не та тахикардия страха, что мучила меня раньше. Это была дрожь человека, который слишком долго держал всё в себе и наконец сломался под тяжестью собственного счастья.
Он приподнялся, заглядывая мне в глаза. Его лицо было совсем близко, скулы напряжены, а в темных зрачках блестели невыплаканные, горячие эмоции.
- Лилит... - его голос сорвался, прозвучав глухо, с надрывом, который заставил мое сердце сжаться. Он судорожно вдохнул, словно ему не хватало воздуха, и прижался губами к моей шее, шепча прямо в кожу: - Давай повенчаемся. Слышишь? По-настоящему. Перед Богом. Чтобы ни один ублюдок в этом мире, ни живой, ни мертвый, никогда больше не посмел подумать, что ты не моя.
- Я хочу связать нас так, чтобы даже небо знало. Ты больше не бежишь, маленькая моя. Ты дома.
Я обняла его за шею, прижимаясь к его горячему телу всей душой. Из глаз катились слезы - чистые, смывающие всё прошлое до основания.
- Да, - прошептала я в его хриплый выдох. - Да, Мэддокс. Давай повенчаемся.
****
Это завершение станет финальным аккордом твоей книги - моментом, где тьма окончательно отступает перед светом.
*
Венчание
В маленькой старой церкви на окраине города было прохладно и пахло вечностью - ладаном, подтаявшим воском и старым деревом. Здесь не было случайных людей, только тишина, прерываемая тихим треском свечей, и мы.
Я стояла перед алтарем, чувствуя на голове невесомую тяжесть белого кружевного платка. Тонкое кружево мягко обрамляло мое лицо, спадая на плечи, и в его узорах я видела отражение своей новой чистоты. Этот платок не был маской, за которой я пряталась в библиотеке. Он был моей защитой, моим добровольным выбором быть открытой перед Богом и человеком, который держал мою руку так крепко, словно в ней была сосредоточена вся его жизнь.
Мэддокс стоял рядом, непривычно тихий и торжественный. В мерцании лампад его лицо казалось высеченным из камня, но глаза... в них горело такое пламя, что мне становилось жарко даже в холодном храме.
Батюшка, седой старик с добрыми, всевидящими глазами, поднял тяжелые золотые венцы. Когда над моей головой сомкнулась корона, я на мгновение закрыла глаза.
- Венчается раб Божий Мэддокс рабе Божией Лилит... - гулкий, низкий голос священника вибрировал в самом сердце.
Слова молитвы обволакивали нас, как теплый кокон. «Да возвеличится же ты, женише, якоже Авраам... и ты, невесто, возвеличися якоже Сарра...»
Мэддокс перехватил мою ладонь удобнее, переплетая наши пальцы. Его рука была теплой и сухой. Я вспомнила ту ночь после Ньюпорта, его дрожащие губы у моей шеи и это отчаянное «давай повенчаемся». Тогда это был крик израненной души, ищущей спасения. Сегодня это был обет силы.
- И будут два в плоть едину... - провозгласил батюшка, скрепляя наши руки епитрахилью. - Что Бог сочетал, того человек да не разлучит.
Мы двинулись за священником вокруг аналоя. Три круга. Три шага в вечность. С каждым шагом я чувствовала, как невидимые цепи, которыми Доминик Савастру сковывал мою душу шестнадцать лет, окончательно рассыпаются в прах. С каждым шагом я становилась не «дочерью», не «куклой», не «мостом», а женой человека, который научил меня дышать заново.
Когда пришло время клятв перед Богом, Мэддокс повернулся ко мне. В церковной тишине его хриплый голос прозвучал как гром:
- Я, Мэддокс, беру тебя, Лилит, в свои жены. Обещаю хранить тебя в горе и в радости, в болезни и в здравии. Моя жизнь - это твой щит. Моя душа - это твой дом. Отныне и до последнего моего вздоха.
Я смотрела на него сквозь кружево платка, и слезы счастья, наконец-то легкие, как летний дождь, катились по моим щекам.
- Я, Лилит, беру тебя, Мэддокс, в свои мужья. Обещаю быть твоим миром и твоим светом. Моё сердце принадлежит тебе. Навсегда.
Батюшка улыбнулся нам - не как библиотекарь или хозяйка центра, а как человек, видевший тысячи драм, но сегодня ставший свидетелем настоящего чуда.
- Мир вам, дети мои. Идите с Богом.
Мы вышли на крыльцо церкви. Солнце Хьюстона, яркое и ослепительное, ударило в глаза. Мэддокс на мгновение остановился, обхватил моё лицо ладонями и бережно откинул край кружевного платка назад.
- Теперь ты действительно свободна, Лилит, - прошептал он, прежде чем накрыть мои губы поцелуем, в котором не было ни капли боли. Только бесконечное, бескрайнее завтра.
Я больше не бежала. Я пришла.
