27
Остаться в Ньюпорте до конца лета (из за поступления)было самым иррациональным решением из всех возможных. Каждый день я просыпалась с мыслью, что совершила глупость, что мне нужно бежать куда угодно, лишь бы не чувствовать это электрическое напряжение в воздухе. Но я не могла. Мэд был здесь, в радиусе двух километров, и сама мысль о том, чтобы уехать и оставить его одного - сломленного, одержимого, в плену его собственных теней и угроз- жгла меня изнутри сильнее, чем его ложь.
Итан оплачивал всё. Вилла, продукты, счета - он не позволял мне даже заикнуться о деньгах, отмахиваясь своими шуточками.
- Считай это инвестицией в мою карму, Лилит. Если я вытащу тебя из этой драмы, мне в следующей жизни полагается как минимум перерождение в золотистого ретривера с безлимитным запасом корма.
Мне было стыдно. Жгучее, липкое чувство неполноценности разъедало меня. Я чувствовала себя содержанкой, сбежавшей женой, которая прячется за спиной у чужого мужчины, пока её настоящий... защитник сходит с ума в десяти минутах ходьбы. Но стыд был лишь поверхностным слоем.
То, что сжирало меня по-настоящему - это сравнение.
Я постоянно думала о Рокси. Я прокручивала в голове ту сцену в подвале, ту близость, которая была между ними. Она была его боевой подругой, она знала цену его крови, она была частью его естественной среды обитания. А я? Я была лишь прихотью, попыткой «начать с чистого листа», которую он сам же и осквернил своими тайнами.
По ночам я выходила на террасу и смотрела в сторону его виллы. Там почти никогда не горел свет. Он жил в потемках. Иногда я видела силуэт Мэда на балконе. Он просто стоял там часами, куря, и я знала - он видит меня. Он знает, что я здесь. И эта игра в «гляделки» через пространство разрушенного доверия была пыткой для обоих.
- Он сегодня почти разнес тренажерный зал, - сказал как-то Итан, входя в комнату. Он выглядел уставшим. Видно было, что визиты к Мэду высасывают из него все силы. - Его руки... Лилит, он больше не использует бинты. Он просто бьет по металлу до тех пор, пока кости не начинают хрустеть. Ему плевать на боль. Он хочет, чтобы ты видела, что он не мягкий.
- Это не помогает, Итан, - глухо ответила я, глядя в окно. - Били его кулаки об металл или нет, правда от этого не меняется. Он врет себе, врет мне.
- А ты? - Итан подошел ближе, его голос стал непривычно серьезным. - Ты ведь тоже себе врешь. Ты говоришь, что ушла, что всё кончено. Но ты до сих пор носишь тот кулон, который он прислал. И ты каждый вечер смотришь в его окна.
Я не ответила. Кулон лежал в кармане моего кардигана, я терла его пальцами до боли, до красных полос на коже.
- Он не просто ждет, - добавил Итан, помолчав. - прислали людей. Сегодня двое крутились у его ворот. Мэд даже не позвал меня, чтобы помочь. Он расправился с ними сам, прямо на подъездной дорожке. Я видел, как он их оттаскивал. Он не хочет, чтобы ты видела его работу, но он всё равно продолжает это делать. Он всё еще пытается
очистить для тебя пространство.
Я задрожала. Моя гордость - та самая, что заставила меня уйти - теперь казалась мне эгоизмом. Я видела его разочарование в глазах, когда он смотрел на меня в подвале, но теперь я понимала: он не был разочарован во мне. Он был разочарован в себе, потому что не смог стать тем человеком, который достоин «цветочного гербария» и чистой любви.
- Итан, - мой голос сорвался. - Он погибнет, если я не вмешаюсь. Но если я вернусь... я стану такой же, как Рокси? Я превращусь в ту, кто будет подавать ему бинты и молча смотреть, как он убивает других?
- Нет, - Итан покачал головой. - Ты станешь той, ради кого он перестанет это делать. Если, конечно, ты найдешь в себе силы простить не ложь, а его страх перед правдой.
Я снова посмотрела в сторону его дома. Силуэт на балконе пошевелился. Он знал, что я здесь. Он ждал. Но теперь я знала: чтобы разрушить этот замок из лжи, мне придется зайти не в его «чистую» комнату, а прямо в его тьму. И я не была уверена, что у меня хватит сил выйти оттуда прежней.
*****
Я вздрогнула. Этот голос, прозвучавший из темноты, заставил моё сердце пропустить удар.
Я сидела у самой воды, обняв колени. Ледяной ветер с океана пробирал до костей, но мне было плевать. Физический холод притуплял ту невыносимую, удушающую боль, которая поселилась в груди после того, как я увидела его на ринге. С его ложью, его кровью и с Рокси, которая держала его за руки.
Сзади послышался тяжелый, медленный шаг. Песок тихо зашуршал. И знакомый, надтреснутый шепот тихо произнес:
- Не сиди на холодном.
Я не обернулась. Только сильнее сжала колени, утыкаясь в них подбородком.
- Уходи, Мэд, - мертвым, бесцветным голосом ответила я. - Не надо. Не подходи ко мне.
Я услышала, как он тяжело вздохнул. Послышался шорох ткани - он снял свою куртку и попытался накинуть её мне на плечи. Запах его тела, горького табака и дезинфицирующего средства мгновенно окутал меня, и меня затрясло.
Я резко, с силой сбросила куртку на песок.
- Я сказала: не трогай меня! - выкрикнула я, наконец разворачиваясь к нему. - Забери свое шмотье и убирайся! Иди к Рокси, пусть она тебя греет! Она ведь так хорошо знает, что тебе нужно перед боем и после него!
Мэд стоял предо мной под бледным лунным светом. На нем была только мокрая от пота футболка. Лицо - серое, осунувшееся, с жуткими синяками и рассеченной бровью. Но страшнее всего были его глаза. В них больше не было той контролируемой, опасной силы. В них была пустота и безумие.
Мои слова про Рокси и куртку стали последней каплей.
Его хваленое хладнокровие, его каменная броня, которую не могли пробить ножи и пули, просто разлетелась на куски. Мэд вдруг страшно, дико закричал. Это был не человеческий крик - это был рев смертельно раненного зверя, у которого вырывают сердце.
Он с силой схватил себя за волосы, сжимая их так, будто хотел вырвать с корнем, и упал на колени прямо в мокрый песок перед половиной набегающей волны.
- ДА ТЫ ДУМАЕШЬ, МНЕ ЭТО НРАВИТСЯ?! - заорал он, и его голос сорвался на хриплый, надрывный визг. Он задыхался. - Ты думаешь, я хочу этого?! Ты думаешь, я кайфую от того, что мои руки в дерьме и крови?!
Он резко выкинул вперед свои разбитые, распухшие руки, тряся ими перед моим лицом. Из лопнувшей кожи на костяшках снова сочилась кровь.
- Я ненавижу эти руки, Лилит! Я ненавижу каждую суку, которая заставляет меня возвращаться в этот ад! Я ненавижу себя! Слышишь?! Больше всех на свете я ненавижу себя за то, что я такое чудовище!
Он ударил кулаком в песок - раз, другой, с такой силой, что брызги полетели мне на лицо. Он не обращал внимания на боль. Его трясло крупной, неконтролируемой дрожью. Из его глаз - огромных, диких - хлынули слезы. Они текли по его грязному, разбитому лицу, смывая кровь и пот.
Я никогда, никогда в жизни не видела его таким.Он сейчас буквально разваливался у моих ног.
- При чем тут Рокси?! - кричал он, захлебываясь слезами и воздухом. - Она никто! Она просто швейная машинка, которая зашивает мое мясо, когда меня режут! Она - это грязь, в которой я жил! А ты... ты...
Он схватился за грудь, прямо в область сердца, разрывая пальцами ткань футболки, словно ему не хватало кислорода.
- Ты была моим воздухом, Лилит! Моим единственным шансом не сдохнуть тварью! Я врал тебе, потому что боялся! Боялся, что если ты увидишь, как я ломаю кости людям, ты посмотришь на меня так, как посмотрела сегодня! Как на падаль! Как на грязь!
Он зарыдал в голос - громко, навзрыд, не пряча лица. Он уткнулся лбом в мокрый, холодный песок у моих ног, сжимая пальцами мои щиколотки, словно умолял о пощаде. Его плечи судорожно вздрагивали.
- Я не могу без тебя... - прохрипел он в песок, его голос превратился в жалкий, умоляющий шепот. - Не могу. Я пытался эти три дня. Я не сплю, я не жру, я просто медленно сдыхаю. Если ты уйдешь... если ты уедешь и оставишь меня в этой темноте... я просто не вернусь с этого ринга, Лилит. Мне незачем больше возвращаться. Я позволю им убить меня. Слышишь? Мне плевать! Без тебя меня все равно нет!
Он замолчал, только шумно, с присвистом дышал, уткнувшись лицом в мои ступни. Набегающая волна намочила его джинсы и мои ноги, но он даже не шевелился.
Я смотрела на него сверху вниз, и всё моё разочарование, вся моя ледяная обида мгновенно испарились, сгорев в огне его безумного, страшного срыва. Передо мной лежал не обманщик. Передо мной лежал человек, который сошел с ума от любви и страха меня потерять. Его ложь была глупой, уродливой, но она была рождена его абсолютной, неизлечимой уязвимостью передо мной.
Я медленно опустилась на колени в мокрый песок прямо перед ним. Вода обдала мои бедра холодом, но я не почувствовала этого.
Я протянула руки и мягко, но настойчиво приподняла его голову за подбородок. Его лицо было мокрым от слез, песка и крови. В глазах стоял такой первобытный страх, что у меня сжалось сердце.
- Дурак ты, Мэд, - тихо, со слезами в голосе произнесла я, вытирая пальцами грязь с его щеки. - Какой же ты дурак.
Он замер, боясь пошевелиться, боясь, что я снова оттолкну его.
- Я не уйду, - прошептала я, прижимаясь своим лбом к его разбитому лбу. - Слышишь меня? Я здесь. Я не уеду. Но если ты еще хоть раз соврешь мне, если еще хоть раз решишь, что я слишком слабая для твоей правды... я сама уничтожу тебя. Без всякого ринга. Понял?
Мэд издал короткий, судорожный звук, похожий на всхлип облегчения, и мертвой хваткой вцепился в меня. Он прижал меня к себе так сильно, что у меня хрустнули ребра.Его руки, дрожащие, огромные, пропитанные солью и запекшейся кровью, легли на мою спину не так, как раньше. В них не было привычной уверенности защитника. В них было отчаяние утопающего.Он вжимался в меня, будто пытался прорасти сквозь одежду.
Он скулил - тихо, задавленно, прямо у меня на шее. Это был не плач мужчины, это был плач ребенка, которого слишком долго держали в темноте, и который только что увидел свет. Его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало мою кожу, а слезы, стекающие по его щекам, впитывались в мою одежду.
Мэд зарылся носом в мои волосы, жадно вдыхая их запах. Он делал это так, словно хотел заполнить собой каждую клеточку своих легких, чтобы не задохнуться от пустоты, в которой жил последние дни.
- Лилит... - он произнес мое имя, и это прозвучало не как слово, а как молитва.
Его ладони, стертые о бетон, бережно, почти благоговейно скользили по моей спине, вверх и вниз, словно он заново учился чувствовать текстуру моего тела. Он не просто обнимал меня - он собирал меня по кусочкам. Я чувствовала, как его ладони слегка подрагивают, когда они касались моих лопаток. Это была та самая физическая боль тоски, которую невозможно подделать.
Он целовал мою шею, хаотично, порывисто, прижимаясь губами к пульсирующей венке, чувствуя, как бьется мое сердце. Каждый его поцелуй был пропитан раскаянием. Он был как голодный, которому наконец дали хлеб.
- Я сходил с ума, - бормотал он мне в волосы, и я чувствовала, как его щетина царапает мою кожу. - Каждую секунду. Я смотрел на пустое место в кровати, и мне казалось, что я перестал дышать. Я пытался забыться в боли, в ударах, в чем угодно... но везде, в каждой чертовой тени, я видел только твои глаза. Ты смотрела на меня с таким разочарованием, Лилит... это было хуже, чем если бы меня пытали.
Он слегка отстранился, чтобы посмотреть на меня. Его лицо было мокрым, глаза покраснели от слез и недосыпа, но в них сейчас была такая пронзительная, обнаженная любовь, что у меня перехватило дыхание.
Его пальцы, все еще в ссадинах, невероятно нежно, почти невесомо коснулись моего лица. Он очертил контур моих губ, скул, виска - так, будто он был слепым, которому наконец вернули зрение.
- Я скучал так, что физически ощущал, как у меня отмирают куски души, - прошептал он, и его голос сорвался на хрип. - Я не жил эти дни. Я просто ждал, когда ты позволишь мне снова стать живым рядом с тобой. Не уходи... прошу тебя. Убей меня, если хочешь, но не уходи...
Он снова прижал меня к себе, на этот раз мягче, но еще крепче. Он спрятал лицо в моем плече, и я чувствовала, как его плечи продолжают мелко, судорожно вздрагивать.
Я закрыла глаза, обнимая его в ответ, запуская пальцы в его мокрые, жесткие волосы. Я чувствовала его боль, его невыносимую, всепоглощающую тоску, и понимала: в этом объятии - вся его жизнь.
Он зарылся лицом в мою шею, и его тяжелые, горячие всхлипы обжигали мою кожу. Мэд плакал так, как плачут лишь раз в жизни - ломая всю свою гордость, всю свою мужскую броню, превращаясь в один сплошной оголенный нерв.
- Лилит... девочка моя... - захлебываясь собственным дыханием, шептал он, и его губы лихорадочно касались моей шеи, ключиц, уха. - Не оставляй меня в этой темноте... Пожалуйста... Я сдохну без тебя, клянусь, я просто не выживу...
Я обняла его в ответ, запуская пальцы в его мокрые от брызг и слез волосы. Мои плечи едва заметно вздрогнули - не столько от прохладного ветра, сколько от того, как сильно меня потряс его надрыв.
Но Мэд почувствовал это мимолетное движение мгновенно.
Он резко отпрянул, его заплаканные, дикие от пережитого страха глаза расширились. Он уставился на мое лицо, на мои губы, на плечи. Его руки, до этого сжимавшие меня мертвой хваткой, вдруг задрожали еще сильнее. В его голове будто взорвался снаряд паники. Его горечь в одну секунду вытеснил первобытный, сумасшедший страх за мое здоровье.
- Боже... Лилит, - его голос сорвался на жалобный, дрожащий хрип. Он схватил мои ладони своими разбитыми, горячими руками и поднес к своим губам, пытаясь согреть их дыханием. - Глупышка моя... ну ты же замёрзла, маленькая! Господи, пальчики совсем ледяные...
Он тер мои руки, целуя каждую косточку, а его слезы капали на мою кожу. Он выглядел абсолютно безумным в этой своей внезапной, удушающей заботе.
- Мэд, всё хорошо, мне не так уж... - попыталась я вставить слово, но он даже не слушал меня. Мой тихий голос испугал его еще больше.
- Нет, нет, не говори ничего! - панически забормотал он, качая головой. Он быстро, путаясь в собственных пальцах, накинул на меня свою куртку, запахивая её на моей груди. - Ты дрожишь... Ты же совсем крошечная, у тебя кожа тонкая, а я... я держал тебя на этом ветру! Простудишься же, маленькая моя! Заболеешь... Я же не прощу себе, я себя убью, если с твоей головы хоть волос упадет!
Он подхватил меня на руки так резко, что у меня перехватило дыхание. Прижал к своей груди, укрывая курткой, и побежал вверх по склону, спотыкаясь на песчаных кочках. Его сердце колотилось в грудную клетку с такой силой, будто хотело пробить ребра. Мэд бежал, тяжело, хрипло дыша, и без конца осыпал мое лицо быстрыми, хаотичными поцелуями.
- Моя хорошая... счастье мое... потерпи, сейчас, сейчас, - шептал он, и его губы дрожали у моего виска. - Глупышка моя маленькая, зачем же ты сидела на холоде... Зачем меня ждала... Я дурак, я ублюдок, я всё испортил... Только не замерзай, слышишь? Пожалуйста, Лилит, только не болей...
Он ворвался на виллу, буквально вынеся дверь плечом. В холле стоял Итан, но Мэд даже не взглянул на него.
- Итан, ванну! Горячую! Быстро! - рявкнул он, срываясь на крик, в котором звенели слезы. - Она ледяная, Итан! Она заболеет!
Он занес меня в ванную, бережно опустил на край кушетки, но тут же опустился передо мной на колени. Его руки ходили ходуном. Он лихорадочно принялся стягивать с меня промокшую обувь, бережно растирая мои ступни своими огромными, горячими ладонями.
- Маленькая моя... глупышка... - всхлипывал он, поднимая на меня свои покрасневшие, полные обожания и паники глаза. - Сейчас согреешься, сейчас... Я воду настрою, самую теплую... Тебе чай сделать? С медом? Я всё сделаю, Лилит. Всё, что захочешь. Только не молчи так, умоляю, скажи хоть слово... Тебе очень холодно, хорошая моя?
Он прижал мои ступни к своей груди, пытаясь отдать мне всё свое тепло, и я видела, как крупно дрожат его широкие плечи. Его паника была преувеличенной, ведь я не успела замерзнуть по-настоящему, но в этой безумной, суетливой, нежной заботе было столько чистой, неизлечимой любви, что у меня внутри окончательно растаял последний лед.
Я протянула руку и мягко коснулась его мокрой щеки, останавливая его хаотичные движения.
- Мэд... посмотри на меня. Мне тепло. Потому что ты рядом.