7
"Феникс-птица воставшее из пепла, собрав себя по крупице"
Слова отца прозвучали не просто как приговор - это был добивающий удар в самый центр едва начавшего заживать сердца. Как гром среди ясного неба, как звук ломающегося хребта. Я чувствовала, как жизнь, которую я только что начала собирать по крупицам, вытекает из меня липкой, черной кровью, растекаясь по органам и лишая возможности дышать.
« Я продал тебя, маленькая дрянь.»
выплюнул он, и его голос был пропитан торжествующей желчью.
Его палец, толстый и властный, указал на мужчину, стоявшего в тени. Около сорока лет, грузное, расплывшееся тело, от которого за несколько метров несло тошнотворной смесью пота и тяжелых, удушающих духов. Этот запах мгновенно вскрыл в моей голове заколоченную дверь.
**
Прошлое хлынуло ледяным потоком. Мне четырнадцать. Я сижу за столом, вжавшись в спинку стула, а под скатертью по моим ногам ползает его рука - шершавая, потная, оставляющая после себя невидимые, грязные отметины. Его тяжелое дыхание касается мочки уха, а шепот, тонкий и острый, как лезвие ножа, впивается в мозг: «Я тебя когда-нибудь заберу, красавица... Придет время, и ты будешь моей».*
**
Реальность вернулась рывком, ослепляя болью. Меня сломало. Прямо здесь, под этими люстрами, под довольным, до тошноты сытым взглядом отца. А этот человек... он смотрел на меня так же, как тогда. Пошлый, липкий взгляд медленно раздевал меня, смакуя мой ужас, превращая меня в кусок мяса на прилавке.
Мой мир, который Мэд так бережно пытался склеить, разлетелся на миллиард острых осколков. Я чувствовала, как ясность покидает меня, как путь впереди застилает кровавый туман.
В ту же секунду я вцепилась в руку Мэда. Мои пальцы впились в его ладонь с такой силой, что, кажется, я могла сломать ему кости. Я подняла на него взгляд - отчаянный, рваный, полный такой невыносимой боли, которую невозможно облечь в слова.
Через это судорожное рукопожатие я передавала ему всё: грохот своего сердца, которое билось о ребра, как пойманная птица; свое сбившееся, свистящее дыхание; свой голый, первобытный страх. Я тонула, и он был единственным, кто всё еще держал меня над поверхностью этой зловонной бездны.
Мэд почувствовал этот разряд. Он почувствовал, как моя жизнь пульсирует в его ладони - дико, неровно, на грани обрыва. Он видел, как мои глаза стекленеют от шока, как я снова превращаюсь в ту «декорацию», которую можно купить и выкинуть.
Его пальцы, только что такие нежные, мгновенно стали стальными. Он не отнял руки. Напротив, он накрыл мою ладонь своей, скрывая ее, защищая, словно пытаясь влить в меня свою холодную, непоколебимую силу.
- Нет, - прошептал он, и хотя это слово было едва слышным, оно прорезало гул в моих ушах, как выстрел.
Он медленно перевел взгляд с меня на Доминика, а затем на того жирного борова, что считал меня своей собственностью. И в этом взгляде больше не было тишины. В нем закипала тьма, такая густая и беспощадная, что воздух вокруг нас, казалось, начал вибрировать.
- Она не продается, - произнес Мэд. Его голос больше не был механическим. Он был живым, пугающим и смертоносным.
Я прижалась к его плечу, чувствуя, как меня бьет крупная дрожь. В эту минуту я была хрупким стеклом, готовым рассыпаться от любого звука. Но тепло Мэда, его яростное, скрытое спокойствие было единственным, что удерживало мои осколки вместе.
- Мэд... - выдохнула я, захлебываясь собственным сердцем. - Пожалуйста... не отдавай меня...
Он притянул меня к себе почти грубо, закрывая своим телом от этих сальных взглядов. Его сердце билось тяжело и мощно прямо над моим ухом.
- Никто не коснется тебя, Лилит, - прорычал он, и я почувствовала, как его рука на моей талии напряглась до предела. - Пока я дышу, ты не принадлежишь никому, кроме самой себя.
Гросс, этот сальный боров, сделал шаг ко мне, уже протягивая свою пухлую руку.
- Ну же, Лилит, иди к папочке Гроссу...
Мэд среагировал мгновенно. Он не просто заслонил меня - он стал стеной из черного гранита. В следующую секунду зал огласил сухой, жуткий хруст. Гросс взвизгнул, как свинья, оседая на пол и прижимая к себе сломанную кисть.
- Если ты еще раз посмотришь на неё, - голос Мэда был тихим, но в нем слышался лязг металла, - я вырву твои глаза и заставлю тебя их проглотить.
Доминик вскочил, его лицо перекосилось от ярости.
- Мэд! Ты забываешься! Ты в моем доме! Это моя дочь, и я распоряжаюсь её судьбой!
- Ты распоряжаешься только своим крахом, Доминик, - Мэд медленно повернулся к своему врагу. В его взгляде не было жалости - только ледяной расчет человека, который наконец дождался момента для удара.
Мэд достал телефон и, не сводя глаз с Доминика, нажал кнопку.
- Посмотри на экран, старик.
У Доминика пискнул телефон. Он судорожно выхватил его, и я увидела, как его лицо из красного стало землисто-серым.
- Что... что это?! Где мои счета?!
- Обнулены, - припечатал Мэд. - Всё, что ты строил на крови и лжи, теперь принадлежит мне. Ты банкрот. Ты ничто. И если ты сейчас же не закроешь свой рот, я отправлю файлы с твоими «сделками» по торговле людьми в Интерпол. У тебя есть пять секунд, чтобы мы вышли отсюда, прежде чем я нажму «Enter».
Доминик смотрел на Мэда с такой ненавистью, что, казалось, воздух должен был вспыхнуть. Но страх перед потерей всего был сильнее. Его враг победил его на его же поле.
Мэд резко развернулся ко мне. Его рука крепко, но невероятно бережно обхватила мою ладонь.
- Идем, - коротко бросил он.
Мы вышли из зала. Я шла, как в тумане, чувствуя, как внутри всё дрожит. Грохот собственного сердца заглушал все звуки.
Когда мы оказались у «Доджа», ночной воздух ударил мне в лицо, и я начала задыхаться. Истерика, которую я сдерживала, прорвалась наружу. Я прислонилась к холодному металлу машины, сползая вниз.
- Лилит! - Мэд подхватил меня, прижимая к себе. Его руки обвили мою талию, и я уткнулась лицом в его рубашку, пахнущую холодным озоном. - Дыши. Слышишь? Дыши.
- Он... он продал... как вещь... - всхлипывала я, вцепляясь в его плечи. -
Гросс... его руки... я всё еще чувствую их на себе...
Мэд взял мое лицо в свои ладони. Его большие пальцы нежно, почти благоговейно вытирали мои слезы. В его взгляде, обращенном ко мне, больше не было той враждебности, которую он хранил для моего отца. Только тревога и... что-то очень глубокое, что он всё еще боялся назвать вслух.
- Он больше никогда не коснется тебя. Никто не коснется, - прошептал он, и его голос был для меня самым лучшим лекарством. - Ты больше не его декорация. Ты свободна, Лилит. А он... он скоро поймет, что значит потерять всё.
Он прижал свой лоб к моему, и я почувствовала его тепло. В эту минуту я поняла,и, хотя я всё еще была разбита на тысячи осколков, руки Мэда держали их так крепко, что я дважды поверила - я смогу срастись заново.
- Пожалуйста... - прошептала я, закрывая глаза. - Не оставляй меня.
- Никогда, - ответил он, и в этом слове было больше правды, чем во всём, что я слышала за всю свою жизнь.
Он открыл дверь машины и осторожно усадил меня на сиденье, словно я была тем, которое он только что отвоевал у самой смерти. «Додж» сорвался с места, унося нас прочь от моего прошлого, в темноту, которая больше не казалась мне пугающей. Ведь в этой темноте был он.
Дорога стелилась под колеса «Доджа» черной лентой, а в салоне стояла такая тишина, что я слышала собственное рваное дыхание. Ночной город за окном мелькал расплывчатыми огнями, но я не видела их. Перед глазами всё еще стояла жирная, потная рука Гросса и торжествующая ухмылка отца.
Я сжалась в кресле, обхватив себя руками, пытаясь стать как можно меньше. Меня всё еще била крупная, неуправляемая дрожь. Внутри всё выгорело, осталась только холодная зола и липкое чувство омерзения, которое, казалось, пропитало меня до костей.
Мэд вел машину молча. Его профиль в свете уличных фонарей казался высеченным из темного мрамора. Он не смотрел на меня, но я чувствовала его напряжение. Его руки сжимали руль так сильно, что костяшки пальцев побелели. Он был похож на натянутую струну, готовую лопнуть от малейшего прикосновения.
Я медленно, преодолевая тошноту и первобытный страх, протянула руку. Мои пальцы дрожали так сильно, что я едва могла ими управлять. Это было безумно - искать контакта после того, как меня только что пытались продать как вещь. Но этот человек... он был другим в ее жизни, и первым таким.
Я едва коснулась кончиками пальцев его предплечья. Ткань его пиджака была прохладной, но под ней чувствовались стальные мускулы.
Мэд вздрогнул. Это было мимолетное, почти незаметное движение, но он не отстранился. Напротив, он на мгновение затаил дыхание. Он медленно убрал одну руку с руля и развернул её ладонью вверх.
Я несмело положила свою ладонь в его. Это было самое хрупкое, самое боязливое прикосновение в моей жизни. Я ждала боли, ждала рывка, ждала, что он сожмет мои пальцы до хруста, как делал отец, когда хотел показать свою власть.
Но Мэд... он лишь едва-едва прикрыл мою ладонь своими пальцами. Это было так нежно, так невесомо, что я на секунду забыла, как дышать. С ним никогда... никогда никто не обращался со мной так. Для него я была не трофеем, а чем-то... священным? Хрупким? Или мне просто кажется..?
Он боялся. Я чувствовала это через его кожу. Он боялся напугать меня еще сильнее, боялся, что его прикосновение станет для меня тем самым ожогом, о котором я говорила.
- Лилит, - его голос был тихим шепотом, который, казалось, окутывал меня коконом. - Он больше не причинит тебе боли. Обещаю.
Я закрыла глаза, и первая горячая слеза скатилась по щеке.
- Почему? - выдохнула я. - Почему ты это делаешь? Он твой враг... ты мог просто использовать меня, чтобы ударить по нему.
Мэд долго молчал, и только ровный гул мотора нарушал тишину. Он слегка погладил большим пальцем тыльную сторону моей ладони - медленно, успокаивающе.
- Мой отец... - начал он, и в его голосе послышалась застарелая боль. - Он не был святым. Но он любил меня и Мэди. Доминик... твой отец... они были партнерами. Когда мой отец решил выйти из игры, Доминик не просто подставил его. Он лично вколол ему ту дозу, которая стала последней. А потом обставил всё так, будто это был несчастный случай наркомана.
Я замерла. Холод прошил меня насквозь. Мой отец... убийца не только моей души, но и его семьи.
Стыдно.
Как он может помогать той, у которой текла кровь его?
- Я видел это, Лилит, - продолжал Мэд, и его пальцы непроизвольно чуть сильнее сжали мою руку, но тут же ослабили хватку, испугавшись. - Мне было двенадцать. Я спрятался в шкафу в кабинете отца. Я видел лицо Доминика. Он улыбался. Так же, как сегодня, когда отдавал тебя Гроссу.
Я почувствовала, как между нами протянулась невидимая нить - тонкая, как паутинка, но прочная,мы оба были жертвами одного и того же монстра. Мы оба были сломлены им в самом детстве.
- Когда я нашел тебя... - Мэд наконец повернул голову и на мгновение посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде не было вражды. Там была такая глубокая, бесконечная нежность, от которой у меня перехватило дыхание. - Я думал, что использую тебя для мести. Но когда я увидел твои глаза... когда понял, что он делает с тобой то же самое, что сделал с моим отцом... я понял, что не смогу.
Он снова перевел взгляд на дорогу, но руку не отпустил. Напротив, он поднес мою ладонь к своим губам и едва заметно коснулся её поцелуем - таким легким, что я почти его не почувствовала, но по моему телу пробежала волна
тепла
- Мы не просто враги Доминика, Лилит. Мы - его расплата. И я клянусь тебе... я вылечу каждую твою рану. Он ответит каждый поступок,за твои..- сделал тише голос он-мои.. шрамы.
Я прижалась лбом к его плечу, продолжая держать его за руку. Впервые в жизни мне не было страшно быть слабой. Впервые прикосновение мужчины не ощущалось как клеймо. В салоне матового «Доджа» два разбитых сердца пытались биться в один такт, находя утешение в той самой хрупкости, которую они так долго пытались скрыть от мира.
- Мэд... - прошептала я, засыпая от изнеможения под охраной его тепла. - Спасибо.
Он не ответил, но я почувствовала, как он осторожно поправил на мне плед, стараясь не разрывать наш контакт. Мы ехали в неизвестность, но это была наша общая неизвестность. И в ней больше не было места для Доминика.
******
" Мы летим на высокой скорости,и кажется, с тобой, я знаю что не разобьюсь,если не разобьём друг друга"