6
Лилит училась отпускать свою боль по каплям, медленно, словно вычищая раны из самой души. И единственным, что удерживало её на плаву, был Мэд. Его опора была почти осязаемой: он был тем, кто бросал всё и мчался сквозь ночь, когда кошмары вгрызались в её сознание, или когда паранойя - этот ебаный призрак шагов отца - заставляла её замирать от ужаса в темноте.
Между ними натянулась невидимая нить. Тонкая, как волос, но прочная, как стальной трос. То, что невозможно разорвать, не уничтожив обоих.
И сегодня она сделала это. Черт возьми, в четыре утра, в этой вязкой, душной тишине, она преодолела страх прикосновений. Кошмар накрыл её внезапно, и она, ведомая животным инстинктом выживания, сама влетела в него, судорожно вцепившись в его тело. И вместо привычного ожога, вместо желания отшатнуться, она почувствовала... дом.
Это было не просто спокойствие. Это было ощущение безопасности, которого она была лишена всю жизнь.
Утром, когда первые лучи света едва коснулись комнаты, её мысли прояснились лишь от одного - ритмичного, учащенного стука его сердца под её ухом. Этот звук был единственной реальностью, которая не лгала.
Мэд замер. Он боялся дышать, боялся разрушить эту хрупкую, почти святую тишину.
- Маленькая умница... - его голос, хриплый после сна, прорезал туман в её голове, мягкий и обволакивающий. - Тише... вот так... не бойся, - он едва ощутимо поглаживал её спину, и каждое его движение было как попытка склеить разбитую вазу.
От его полушепота, от этого размеренного, успокаивающего стука сердца, Лилит закрыла глаза. Она сдалась. Полностью, без остатка, доверяя ему свою беззащитность. Мэд почувствовал это - и внутри него кольнуло острой, почти болезненной нежностью. Ему хотелось одновременно защитить её от всего мира и сжать в объятиях так сильно, чтобы она никогда не смогла уйти.
- После завтра тебе придется пересечься с отцом... на мероприятии, - выдавил он сквозь зубы, боясь, что любая его фраза может спровоцировать её срыв.
Её тело в его руках дрогнуло, как натянутая струна. Лилит до боли прикусила губу, и вкус крови во рту смешался с горечью страха.
- А... а если я всё просру? Если я облажаюсь?.. - пролепетала она, и в этом вопросе было столько отчаяния, что сердце сжималось в кулак.
Мэд прижал её к себе крепче, но в этом жесте не было грубости - только отчаянная, трепетная потребность стать её щитом. Он наклонился к самому её уху, и его голос, ставший на мгновение жестким и низким, прозвучал как клятва:
- Я буду рядом. Блять, Лилит, не бойся его. Пока я здесь - он к тебе даже не прикоснется.
«Я буду рядом»
****
Зал был залит тошнотворным, приторно-золотым светом. Этот блеск дорогих люстр и позолоты казался Лилит гноем, вытекающим из стен. Она чувствовала себя выставленным на витрину экспонатом, загнанным в клетку.
На ней было платье в пол - изящное, закрытое, словно броня, которую Мэд так тщательно выбирал, стараясь спрятать её уязвимость от чужих глаз. Но никакая ткань не могла защитить её от того, что происходило внутри.
В висках стучала кровь. И в этом ритме, словно эхо из прошлой жизни, всплыл его шепот:
«Пока я рядом, тебя никто не тронет, маленькая».
Лилит сделала рваный, судорожный вдох, пытаясь вытолкнуть из легких остатки страха, который застрял в горле комом. Она сделала шаг.
В ту же секунду толпа словно замерла, а сотни глаз, липких и оценивающих, переползли на неё. Три месяца тишины. Три месяца её исчезновения. И вот она здесь - живая, сломленная, но вернувшаяся. По спине пробежал ледяной, терпкий пот, заставляя кожу покрыться мурашками. В порыве паники, ища спасения, она почти до боли вцепилась в руку Мэда.
А потом она увидела Его.
Тот, кто прописал её судьбу ещё до её первого вдоха. Тот, кто методично, слой за слоем, выжигал в ней всё человеческое, оставляя лишь выжженную пустыню. Человек, чьё имя было вшито в каждую её клетку через боль, через крики, через бесконечную, удушающую угрозу.
Сердце взбунтовалось, ударив в ребра с такой силой, что стало больно дышать. Кровь запульсировала в ушах тяжелым, неритмичным набатом.
Его взгляд. Грубый, властный, пронзающий насквозь. И, блять, самое страшное - он был до тошноты, до безумия родным. Этот взгляд невозможно было спутать ни с чем.
- Я рядом. Никуда не уйду, - едва слышно, почти в самые губы, прошептал Мэд, мягко, но уверенно подталкивая её вперед.
Лилит пошла. Ноги казались ватными, а пол - зыбучим песком. Она шла прямо к нему.
Когда она подошла ближе, она увидела, как в его глазах - темных, как застывший уголь-спыхнуло первобытное, яростное пламя. Гнев. Чистая, концентрированная ненависть. Он смотрел на неё, стоящую рядом с его злейшим врагом. На свою дочь, которая впервые в жизни не прячется, а держится за руку того, кто сильнее его.
В зале воцарилась мертвая, вакуумная тишина. Воздух стал густым, как смола.
Лилит замерла прямо перед ним. Она чувствовала, как дрожат её пальцы, сжимающие руку Мэда, как бешено колотится сердце, готовое выскочить из груди. Она заставила себя поднять голову. Сделала еще один рваный, надрывный вдох и посмотрела ему прямо в глаза.
Она не просто стояла перед ним. Она сражалась за право дышать.
- Так вот где ты, моя родная... - голос отца, вкрадчивый и противный, полоснул по нервам, рикошетом отдаваясь в ушах Лилит.
Не твоя, не твоя, я не твоя!
Но вместо её дрожащего ответа зал прошил другой звук. Мужской голос, тяжелый и обжигающе холодный, словно озот, заполнил пространство, заставляя присутствующих невольно втянуть головы в плечи.
- Не ожидал, Доминик? - Мэд лишь слегка ухмыльнулся, но в этой ухмылке сквозила сталь, готовая в любой момент превратиться в клинок.
Лицо отца исказилось. В его взгляде не осталось ничего человеческого - только брезгливость и право собственности. Он повысил голос, и этот тон, пропитанный ядом, ударил по Лилит сильнее, чем физическая пощечина.
- Так вот где ты пряталась, маленькая дрянь, - выплюнул он, и каждое слово было как удар хлыстом. - Но не смей дрожать. Я всё исправлю. Я верну всё на круги своя. Твоя жизнь, твоё тело, каждый твой вздох - всё это принадлежит мне по праву. Ты лишь инструмент, который я выковал, и я заберу его обратно.
В этот момент внутри Лилит что-то окончательно надломилось.
Гнев, который она так долго подавляла, который выжигал её изнутри, перестал быть просто болью.
Он стал топливом.
Её затрясло, но не от страха, а от неконтролируемого, яростного бешенства.
Что было ей незнакомо
В горле встал огромный, удушающий ком, мешавший дышать, и она судорожно глотала его, стараясь не дать слезам - этим проклятым, жалким слезам - вырваться наружу. Она не позволит ему увидеть её слабость. Не сегодня.
Она подалась вперед, почти вплотную к нему, и её шепот, пропитанный такой концентрированной, почти осязаемой ненавистью, прорезал наступившую тишину. Это не был крик, но он был громче любого вопля.
- Это мой мир... - голос сорвался, дрогнув от ярости, но тут же вновь обрел пугающую твердость. - Слышишь меня? Это мой мир, сука... И тебе здесь места нет.
Она сжала руку Мэда так сильно, что ногти впились в кожу, выплескивая всю свою боль и решимость в это короткое, отчаянное противостояние. Она стояла на краю пропасти, но впервые за три месяца она не пыталась за ней спрятаться. Она была готова сжечь этот мир дотла
лишь бы он никогда не коснулся её снова.
И что произнес следующим отец, точнее все что от него осталось..
Да куда, блять, хуже?
«Самые страшные штормы рождаются не в небе, а в тишине тех, кого слишком долго заставляли молчать »
