5
---
Время тянулось, как проклятая резина, и вместе с ним у меня на исходе были нервы - последние, чертовы, остатки терпения.
Лилит сидела в комнате Мэди, уставившись в экран, будто в нем можно было утопить всю боль. Только фильмы еще хоть как-то спасали от мыслей, от этого гниющего внутри чувства, что все катится к черту.
Все шло по кругу: в комнату зашел Мэд, тихий, осторожный, будто боялся сломать хрупкую тишину. Он обнял Мэди так, что у меня внутри что-то сжалось - так трепетно, так по-настоящему. Я поздоровалась с ним, банально, дежурно... и вдруг наши взгляды пересеклись.
Взглядом,не тем , что видит в тебе только тело. Его взгляд был... чертовски честным. Пронзительным. В нем не было ни похоти, ни жалости, ни осуждения - только молчаливое понимание. От этого внутри стало холодно и одновременно жарко. Я не привыкла к такому, меня это пугает до дрожи. Может, я и правда напугана? Но у меня есть причины. Отец. Его работа. Его жизнь, в которой для меня не было места.
Иногда мне кажется, что я живу на острие ножа. Каждый день думаю - а что, если отомстить? За выжженную пустоту внутри, за детство, которое он сжег дотла. За травмы, которые не отпускают.
Ненавижу.
Ненавижу.
Ненавижу.
Больно ли оттого, что это мой родной отец? Было. Честно - было до такой степени, что я выла в подушку. Пока не привыкла. Пока не отмерла внутри.
Когда Мэди вышла, оставив нас вдвоем, Мэд будто собрался с духом, смотрел на меня с какой-то тревогой и спросил, чуть дрожа:
- Ты... ты бы хотела отомстить своему отцу?
Я сглотнула, будто проглотила камень. Кусаю губу до крови. Страшно сорваться, страшно проиграть самой себе, но еще страшнее - остаться навсегда этой сломанной, забитой девчонкой.
Он смотрит на дверь, за которой скрылась Мэди, и его лицо становится каменным:
- Месть - это не просто поступок, это то, чем ты становишься. Ты готова перестать быть жертвой и стать кем-то другим? Или, может, хочешь отпустить это дерьмо и наконец обрести себя?
Я дрожу, пальцы скручиваются в узлы. Голос срывается на шепот:
- Страшно не мстить. Страшно упасть. А для меня это, блядь, слишком легко...
Лилит снова сглатывает слезы, прикусывает губу:
- Последствия могут оказаться больнее старых ран. Я не уверена, что выдержу.
Мэд смотрит на меня - его взгляд не липкий, не требовательный, а спокойный, даже какой-то теплый. Для меня это почти шок. Он прерывает тишину:
- Последствия могут тебя разрушить, но, черт возьми, боль делает нас сильнее. - Он делает паузу, голос становится тверже. - Я буду твоим щитом. Обещаю, я защищу тебя, мне это несложно. Но ударить должен ты сама - только так ему будет по-настоящему больно. Доверься мне, и ты станешь сильнее. Нас объединяет не только желание мстить, но и Мэди. Она твоя подруга... и моя сестра.
---
После его слов в комнате воцарилась такая тишина, что я слышала, как кровь бьет в виски. Это было не просто предложение помощи. Это был контракт, написанный на языке боли, которую мы оба понимали без словаря.
Внутри меня все дрожало. Мое психологическое состояние напоминало разбитое зеркало: в каждом осколке отражался страх, но общая картина была полна решимости. Десятилетиями отец выжигал во мне все живое, оставляя лишь пепелище. И теперь, глядя на Мэда, я чувствовала, как на этих углях начинает раздуваться новое, пугающее пламя.
Я не была «собой». Той Лилит, которая любила мультики и верила в безопасность, больше не существовало. Осталась только оболочка, наполненная ледяным желанием увидеть, как рушится империя человека, который называл себя моим родителем.
Мэд не двигался. Он ждал. Его холодность была для меня как анестезия. Рядом с другими мужчинами я чувствовала себя добычей, но рядом с ним я чувствовала себя... механизмом. Частью чего-то более мощного и безошибочного.
- Пойдем, - сказал он, когда за дверью послышался шум воды - Мэди возвращалась. - Тебе нужно подышать другим воздухом. Воздухом свободы, а не страха.
Мы вышли из дома незаметно. На улице стояла густая американская ночь, пахнущая асфальтом и приближающимся дождем. У обочины ждал его автомобиль - Додж Матово-черный.
Когда мы сели внутрь, реальность окончательно отслоилась. В салоне пахло стерильной чистотой и новой кожей - ни капли человеческого хаоса. Мэд нажал на сенсорную панель, и машина бесшумно тронулась.
Я откинулась на сиденье, глядя, как огни города превращаются в длинные неоновые полосы.
- Мой отец... он повсюду, - я закрыла глаза, и перед внутренним взором вспыхнули его тяжелые шаги, запах его сигар, его голос, от которого сводило челюсть. - Он найдет нас. Он уничтожит тебя за то, что ты просто стоишь рядом со мной.
- Чтобы уничтожить меня, ему сначала нужно меня понять, - голос Мэда звучал механически ровно. - А он привык иметь дело с людьми, которыми движут слабости. У меня их нет.
Машина неслась через ночной мегаполис. В этом стерильном, дорогом пространстве я впервые почувствовала, что мои травмы - это не просто груз. Это топливо.
Мэд свернул на набережную, где городские небоскребы отражались в темной воде, как надгробия. Он остановил машину и наконец повернулся ко мне. В тусклом свете приборной панели его лицо казалось высеченным из камня.
- Ты сказала, что тебе страшно упасть, Лилит. Но ты уже на дне. Твой отец сбросил тебя туда давным-давно. Единственный способ подняться - это оттолкнуться от него.
Он протянул руку и коснулся моими пальцами холодного корпуса своего телефона.
- На этом экране - доступ к его личным счетам, которые я вскрыл сегодня вечером. Один твой жест - и он начнет терять всё, что строил годами. Не потому, что ты злая. А потому, что это - восстановление баланса.
Я смотрела на светящийся экран. Пальцы дрожали.
- Если я это сделаю... я стану такой же, как он?
- Нет, - Мэд чуть наклонился вперед, и я почувствовала холод, исходящий от него, как от открытого холодильника. - Ты станешь хирургом. Ты просто вырежешь опухоль, которая мешает тебе дышать.
Девушка нервно кусала губы поджимая коленки к себе и тихо дрожаще бормоча:я боюсь..- вырвалось её тихое больное,неприятное как царапина, но только из нее хлестало крови больше, чем нужно.
-Но..я сделаю..я постараюсь.. Мэд..просто.. страхи внутри..меня- глотает скомканный ком в котором отражалась ее страх,голый страх
- я боюсь даже взгляда.
постоянно меня мучают воспоминания о прошлом, о переломных моментах..
Девушка нервно сжимает губы и говорит раздирая ещё не зажившую дыру:
Моя мама..Мэгги... Когда мне было 10..она ушла..- в мозг врезались воспоминания
***
- Я здесь не по своей воле, и мне тебя не жаль, - она смотрела на меня так, будто я была пятном на её дорогом платье. - Ты никогда не была мне дочерью. Тебя хотел только он.
- Мамочка?.. - я протянула к ней дрожащую руку.
- Не смей меня так называть! - выплюнула она. - Ты нужна Доминику только для его сделок, а я была лишь формальностью. Красивой декорацией, жертвой, обязанной родить ему наследника. Теперь катитесь вы все к черту. Я ненавижу его, и ненавижу тебя за то, что в твоих жилах течет его кровь.
****
Девушка подняла крайне отчаеваевшийся взгляд на парня на секунду и снова опустила его в пол:
- иногда я думаю..как мне сложно в будущем?.. как я смогу найти того, от которого прикосновения не будут как ожог, взгляды- прерывается она звучно подавляя слезы
В салоне «Доджа» повисла тишина, такая густая и едкая, что она, казалось, разъедала кожу. Слова Лилит о матери - о том последнем, ледяном
«мне тебя не жаль»
всё еще вибрировали в воздухе. Девушка сидела, вжавшись в кресло, подтянув колени к груди, и Мэд видел, как она мелко дрожит. Она только что вскрыла перед ним свою самую глубокую рану, и оттуда, вместо крови, текла чистая, концентрированная боль.
Мэд смотрел на дорогу, но его пальцы так сильно сжали руль, что кожа на костяшках побелела. Внутри него бушевал шторм, который он отчаянно пытался загнать в рамки .Но каждый раз, когда он слышал её рваный вдох, в его груди что-то болезненно дергалось.
Это просто жалость, - уговаривал он себя. - Тебе просто жаль сломанного ребенка. Ты профессионал, ты должен довести миссию до конца. Не смей чувствовать ничего больше.
Но жалость не заставляет сердце биться в неровном ритме. Жалость не заставляет горло пересыхать от одного вида её тонких, израненных пальцев.
Он плавно свернул к обочине и заглушил мотор. Наступила темнота, прорезаемая лишь тусклым светом приборной панели. Мэд медленно повернулся к ней. Вид Лилит - маленькой, раздавленной призраками прошлого - заставил его «прошивку» окончательно дать сбой.
- Лилит, - его голос был тише обычного, в нём проскользнула трещина, которую он не успел заделать. - Посмотри на меня.
- твой отец.. начал охоту за тобой..и- сказал он нервно смотря на ее реакцию -я дам тебе один из своих домов, тебе нужно спрятаться, нам воевать сейчас не к чему
Она не подняла головы, лишь сильнее сжала губы. Мэд почувствовал невыносимое желание коснуться её - не как мужчина, а просто... чтобы она поняла, что она больше не одна. Но он заставил себя остаться на месте. Он знал: его тепло сейчас испугает её сильнее, чем его холод.
- Я не дам тебе просто нажать кнопку и убежать, - произнёс он, и каждое слово было как клятва. - Это не поможет. Твои страхи не исчезнут, если ты просто удалишь цифры со счетов Доминика. Тебе нужно другое.
Он заставил себя смотреть на неё - на её дрожащие плечи, на разорванную душу, которую она ему доверила.
- Мы поступим иначе. Сначала я помогу тебе собрать себя по частям. Мы будем здесь, в безопасности, пока ты не почувствуешь, что твоя кожа больше не горит от чужих взглядов. А когда ты будешь готова... мы придём к нему. Вместе. На то самое мероприятие, где он будет сиять в лучах своей фальшивой славы.
Лилит наконец подняла на него глаза - огромные, полные отчаяния и немого вопроса. Мэд почувствовал, как его «броня» окончательно осыпается пеплом. Ему хотелось стереть эту боль с её лица.
- Ты выйдешь к нему, - продолжал он, и его взгляд стал жестким, фокусируя её внимание. - Ты выплеснешь ему в лицо весь тот яд, который он в тебя вливал годами. Ты скажешь ему всё, что прятала в этой дыре внутри себя. И когда он попытается раздавить тебя своим весом, - Мэд едва заметно прикоснулся кончиками пальцев к краю её рукава, едва ощутимый контакт, - в ту же секунду ему придёт сообщение. Уведомление о том, что все его банки и счета обнулены. Он потеряет всё: и свою гордость перед толпой, и свою власть над миром.
Лилит судорожно вздохнула, её взгляд заметался по его лицу.
- Я... я не смогу, Мэд. Я боюсь его... я боюсь даже тебя...
Мэд почувствовал, как в груди разливается едкая горечь. «Я боюсь даже тебя». Эти слова ударили больнее, чем любая пуля. Он снова напомнил себе: Это просто жалость. Ты просто спасаешь её, как спасал бы любого другого. Но ложь горчила на языке.
- Я знаю, - прошептал он, и в этом шёпоте было больше интимности, чем в любом прикосновении. - Поэтому мы не торопимся. Я буду рядом. Я буду твоим щитом, пока ты не научишься быть своим собственным мечом. Доверься мне... не как человеку, которому течет та же кровь, а как... - он запнулся, ища слово, которое не выдаст его. - Как системе, которая не дает сбоев.
Он видел, как она нервно кусает губы, как в её глазах борется желание спрятаться и жажда этой невозможной, ослепительной мести.
- Ты не сломаешься, - сказал он, и его рука на секунду задержалась возле её ладони, чувствуя исходящий от неё холод. - Потому что я не позволю. Мы вылечим эту рану вместе, Лилит. Даже если мне придется вырезать из памяти каждое его слово своими руками.
Он снова отвернулся к лобовому стеклу, чувствуя, как внутри всё горит. Он лгал себе. Это не была жалость. Это было что-то темное, глубокое и пугающе живое - то, что он не признавал в себе годами. Он боялся этой связи больше, чем она - своего отца. Потому что Лилит могла оправиться. А он, если позволит себе почувствовать её боль как свою, - уже никогда.
- Отдыхай, - бросил он привычно-холодным тоном, пытаясь восстановить разрушенные границы. - Завтра мы начнем учиться дышать заново.
Додж сорвался с места, унося их в темноту, где два разбитых человека пытались построить план спасения на фундаменте из общей боли
" Научиться дышать?"
