4
«И даже в этот ливень я хотел тебя увидеть»
****
Я стою у входа в это ебаное здание, где проходит мероприятие "50 лет Лейстерам". В этом костюме, который мне не по душе, чувствую себя как в тюрьме. Блестящие лица, фальшивые улыбки и это лицемерие - все это вызывает у меня тошноту. Но я здесь не для того, чтобы развлекаться. Мне нужно разобраться с обстановкой и угрозами, которые могут возникнуть.
Я замечаю Савастру. Черт возьми, как же мне его не хватает! Хочется вырвать ему глотку и заставить ответить за все его грехи.
Вдруг ко мне подходит Ник Лейстер, чтобы вежливо поздороваться. Как же это надоело. Я натягиваю на лицо фальшивую улыбку и отвечаю ему. На сцену поднимается Савастру, его противный голос начинает звучать в зале, как скрипучая дверь.
"Спасибо всем за соболезнования. Я уверен, что моя дочь Лилит скоро вернется, ведь без нее так скучно," - произносит он с такой приторной интонацией, что хочется просто сбежать из этого зала.
Лилит?
Дочь?...
Савастру?
Пазл начинает складываться, и я чувствую, как холодок пробегает по спине. Я должен узнать больше о ней и о ее связи с этим чудовищем.
Моя решимость крепнет. В этом зале все вокруг улыбаются и смеются, но я вижу за этой маской только холодные сердца и темные намерения. Я отворачиваюсь от сцены и направляюсь к бару. Пора разузнать правду о Лилит и о том, что на самом деле скрывается за этой ебаной улыбкой Савастру.
***
Я поджимаю губы, ощущая, как ком подступает к горлу, и нервно, почти неслышно бормочу: «Я знаю... твоего отца».
Её взгляд вспыхивает диким, первобытным ужасом. Дыхание сбивается в рваные, судорожные вдохи, кажется, сердце вот-вот выскочит из груди. Она вцепляется в подлокотник кресла, словно пытаясь удержаться на плаву, и бормочет, задыхаясь: «Ты... ты...» - паника захватывает её, слова тонут в надвигающейся волне страха. «Ты вернёшь меня к нему... да?..» - глаза её стекленеют, а тело пронизывает дрожь.
Чёрт, как же мне хочется разбить ебало Доминику.
Я вижу, как её захлёбывает паника, как она вот-вот сломается. Стараясь не приближаться, чтобы не усилить её страх, я пытаюсь говорить как можно мягче, успокаивающе: «Нет... я... нет... Лилит...» - сглатываю комок в горле, - «Я хочу тебе помочь. Я... хочу узнать, что случилось. Я тебя не трону... не переживай, Лилит, маленькая...» - последнее слово вырвалось само, неожиданно для меня самого, но, кажется, немного сбило её с паники.
Лилит
«Маленькая»... Это слово эхом отдаётся в черепе, пробиваясь сквозь пелену паники, которая захлёстывает меня с головой. Маленькая? Я? Что, блядь, он несёт? Я сквозь мутную дымку сознания ловлю его взгляд - он полон чего-то... странного. Чего-то такого... Что вытаскивает меня из реальности и бросает обратно туда, где всё началось.
*
Удар по спине. Пронизывающая боль, как от раскалённого клейма, заставляющая согнуться. Я падаю, захлёбываясь воздухом. Удар по щеке. Резкая, жгучая пощёчина, оставляющая мерзкий след на коже и звон в ушах. Отлетаю в стену, голова звенит, зрение плывёт в пелене первобытного ужаса. Скулю, как побитая собака, из меня вырывается полузадушенный шёпот: «Папочка... папочка... хватит... я больше не скажу такого дядям... прошу...»
- Проститутка! - рычит грубый, омерзительно родной голос отца, эхом отдаваясь в голове, сжигая остатки рассудка. - Не смей называть меня отцом, ты лишь тряпка, ебаная тряпка, просто тупая кукла, формальность, красивая формальность, благодаря которой я получаю новые сделки! - Яд его слов прожигает дыру прямо в сердце, выжигая, оставляя за собой чёрное, гниющее пятно в моей памяти.
*
Картинка меняется. Я совсем маленькая, тянусь к маме, ища в её глазах хоть искру любви. «Мамочка, мамочка, почему ты не любишь, когда я тебя при ком-то называю так?..» Мои детские глаза ищут тепла, но она одаривает меня взглядом, полным отвращения. В нём что-то тёмное, жгучее, как кислота. - Ты мне не дочь, дура, глупая дура! Ты лишь формальность, ради которой я здесь! Я ненавижу тебя за то, что мне приходится здесь находиться!
*
Внезапно чувствую прикосновения. Мужские. Меня прошибает током, я дёргаюсь, словно обожжённая. Возвращаюсь в реальность, в этот полумрак библиотеки. Он стоит рядом. Он... хочет меня облапать? Что он хочет? Почему он держит меня? Его руки... Я пытаюсь вырваться, но он держит мягко, но крепко.
«Тише, Лилит, тише, всё хорошо, я не причиню вреда, я обещаю, я лишь пытаюсь тебя успокоить».
«Я не причиню тебе вреда»?
«Всё хорошо»?
Его слова звучат как изощрённая пытка. Как лживые обещания, которые мне повторяли снова и снова. Как же, блядь, хорошо? Ничего не хорошо. Никогда не было хорошо.
С меня словно с цепи срываются скулящие слова, вырываясь из самой глубины души, как стоны раненого зверя: «Ничего... не хорошо...» Я не пытаюсь отстраниться, потому что каждое движение - это новый риск. Мне нельзя. Меня... меня снова обидят. Но я ведь не должна давать себя в обиду, правда? Так ведь?
Почему мне не больно? Почему в этих прикосновениях нет того жгучего, привычного огня? Неужели я настолько сломана, настолько изъедена болью, что больше не чувствую её?
Воспоминания..
Они рвутся в голову, проламывая защиту, как стая голодных волков. Я отчаянно пытаюсь отогнать их, всем своим, сука, разбитым сердцем, но они цепляются острыми когтями, затягивая в воронку прошлого.
И почему-то, исповедуясь, я хриплю, задыхаясь от собственной правды: «Он... он страшный... он... он не папа...» В этот миг чувствую, как теплая ладонь мягко касается моей головы. Гладит. Просто гладит. Мне не больно. Он не сделает мне больно? Неужели?
Я рвано вдыхаю, пытаясь вдохнуть хоть каплю ясности в эту туманную реальность. Из глаз катятся слёзы - горячие, обжигающие, прокладывая влажные дорожки по щекам. «Моя жизнь была предначертана ещё с рождения...» - слова вырываются из горла, пропитанные дикой горечью, каждый звук - это сдавленный стон. Я глотаю ком, который душит меня изнутри, и продолжаю: «Я была разменной монетой... грёбаной разменной монетой, которая открывала отцу все дороги...»
Голос срывается, я заикаюсь, шепчу, и каждое слово разрывает меня на части: «Они... они лапали меня... грязными руками... а взамен отец получал сделки...» Я чувствую, как на меня накатывает новая волна рвотного спазма. «Я... я сбежала...» - хнычу, - «я не знаю, как скоро он меня найдёт... но... пока его нет, нет... это...» - всхлипываю, сжимаясь от страха, - «это затишье перед бурей... мне будет плохо потом... очень...»
Сквозь пелену слёз, сквозь боль и ужас, я смотрю на парня. И в его глазах... в них нет осуждения. Нет похоти. Нет того холодного равнодушия, к которому я так привыкла. Там... там что-то совсем другое. Что-то, что заставляет меня затаить дыхание. Что-то, что впервые за долгое время... смягчает боль.
*
****
Мэддокс
Ночной город расплывается в неоновых огнях, превращаясь в одну сплошную, бессмысленную полосу. Я вдавливаю педаль газа в пол, и мой «Додж» отзывается утробным, хищным рыком, от которого вибрирует всё внутри - от кончиков пальцев до самого позвоночника. Этот рокот мотора - единственное, что сейчас кажется реальным, кроме пульсирующей в висках ярости.
Я затягиваюсь сигаретой так глубоко, что лёгкие обжигает, и выдыхаю дым прямо в лобовое стекло. Он застилает обзор, но мне плевать. Я чувствую, как по венам вместе с никотином растекается ядовитая, густая злость. Злость, которая не прощает слабости - ни чужой, ни своей.
Это жалость. Я повторяю это себе, как грёбаную мантру, чеканя каждое слово под ритм поршней. Просто жалость к сломанной кукле, которую жизнь вышвырнула на помойку. Ничего личного. Никаких чувств. Я не из тех, кто влюбляется в жертв, я сам - тот, кто превращает людей в жертв. Но то, что рассказал этот ребёнок... то, как она дрожала под моей рукой, ожидая удара... Блядь. Этого дерьма мне ещё не хватало. Эта её раненая душа засела во мне, как заноза, и я, сука, ненавижу это чувство. Ненавижу, что она смогла пробить мою броню, хоть и на сантиметр.
В голове, как заезженная пластинка, крутится её голос: «Они лапали меня... а он получал сделки». Эти слова, блядь, выжигают дыру в черепе. Я сильнее сжимаю руль, так, что кожа на костяшках белеет и готова лопнуть. Перед глазами стоит лицо Доминика. Этот ублюдок думает, что он крутой делец? Что он может торговать собственной плотью и кровью и спать спокойно? Нет, сука, он не будет спать. Не сегодня. Никогда.
Моё воображение рисует картины одну сочнее другой. Я вижу его в подвале, привязанного к стулу. Слышу, как он скулит - не так, как Лилит, не от боли, а от осознания того, что его жалкая жизнь подошла к концу. Я представляю, как подношу его собственные пальцы к мясорубке. Слышу этот хруст костей, вижу, как мясо превращается в фарш. И я буду кормить его этим. Ложка за ложкой. Я заставлю его сожрать всё, что он совершил, до последней капли крови. Каждая её слеза, каждый её вздох ужаса - он выплатит сторицей, блядь.
Адреналин бьёт в голову мощным залпом. Я чувствую, как на губах появляется оскал. Это почти оргазм - предвкушение того, как я буду его ломать. Медленно. Со вкусом. Чтобы он просил о смерти, как о высшей милости, но я не дам её ему сразу. Я хочу, чтобы его агония была такой же долгой, такой же отвратительной, как те воспоминания, что терзают её.
«Лилит, Лилит, Лилит...» - её имя пульсирует в висках, но я пытаюсь заглушить его.
Я просто зачищу эту грязь. Не ради неё. Нет. Ради себя. Чтобы этот липкий холод в груди, эта грёбаная жалость наконец-то отпустила. Чтобы я снова смог быть собой - чёрствым, безжалостным ублюдком, которого ничто не цепляет. Я сотру Доминика с лица земли, прокручу его через все круги ада, и когда его не станет - я вырву её из своей головы. Выкину нахрен её заплаканные глаза и этот надломленный шепот, который, сука, засел где-то слишком глубоко. Мне не нужны лишние привязанности, не нужны слабые места. Она - просто спусковой крючок. И больше ни хрена.
Додж летит по трассе, разрезая темноту. В свете фар мелькают знаки, но я их не вижу. Только одна цель. Впереди - только ад для него. Я - не спаситель. Я - палач. И сегодня ночью я чертовски доволен этой ролью. Скоро, Доминик. Скоро ты узнаешь, какова на вкус твоя собственная жадность. И какова на вкус моя, блядь, ярость.
Я бросаю окурок в окно и снова давлю на газ. Спидометр зашкаливает, но мне мало. Мне нужно больше скорости, больше ярости, больше крови. Мне нужно выжечь из себя эту грёбаную слабость, это непрошеное сострадание. И Доминик станет моим топливом.
Совесть за Мэд - это не просто чувство, это блядская ржавчина, которая разъедает всё живое, оставляя вместо сердца кусок промороженного железа.
Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу её взгляд. Пустой. Сломанный. Взгляд сестры, которую использовали, чтобы ударить по мне. Доминик, этот ебаный кукловод, решил поиграть по-крупному. Он не смог достать меня напрямую, поэтому натравил своих псов на самое дорогое. Это война, сука. Грязная, кровавая война, где нет правил, а есть только счет, который я предъявлю ему лично.
Я затягиваюсь сигаретой, и дым обжигает гортань, почти так же сильно, как осознание иронии этой ситуации. Доминик хотел уничтожить мою семью, а в итоге я держу в руках его единственное «сокровище» - Лилит. Но она не его дочь. Больше нет. Она - искалеченный им ребенок, выброшенный на обочину собственной жизни. Он морально насиловал её годами, вытравливая из неё всё человеческое, превращая в удобный инструмент для сделок.
«Сломанный ребенок», - стучит в висках под ритм двигателя.
Я смотрю на ночную трассу, и в свете фар мне видится финал. Я не просто защищаю её из жалости. Нет, жалость - это для слабаков. Я выращиваю из неё свою ярость. Я помогу ей окрепнуть, помогу ей собрать себя по кускам, чтобы она сама - своими маленькими руками - перерезала глотку своему прошлому.
Она отомстит за своё проклятое, выжженное детство. А я... я отомщу за Мэд. За каждую её слезу, за каждый крик, Савастру.
Мы с Лилит теперь связаны одной цепью, выкованной из ненависти и боли. Доминик думал, что причинил мне вред? Он даже не представляет, какого монстра он создал, когда тронул мою сестру. Я стану для Лилит щитом, пока она не станет мечом.
Додж летит сквозь тьму, и я чувствую, как адреналин смешивается с этой железной холодностью в груди. Мне не нужно искупление. Мне нужна кровь. И я получу её - за себя, за Мэд и за ту маленькую девочку, которую Доминик похоронил внутри Лилит.
Счет пошел на минуты, ублюдок. И этот бой ты уже проиграл, даже не начав его. Выдыхаю дым в окно. На губах - горький оскал. Мы идем за тобой, Доминик. И на этот раз затишья перед бурей не будет. Сама буря уже здесь. Она сидит за рулём этого «Доджа».
