2
*
«Цена свободы?»
Осознание того, что моя жизнь пошла не так с самого первого вздоха, стало предельно ясным за последние шестнадцать лет. Быть вещью или сопротивляться? Но ирония в том, что цена сопротивления - это риск потерять ту самую свободу, за которую ты борешься. Странно, правда? Свобода ценою в жизнь.
В центре помощи мне пообещали безопасность. «Тебя здесь никто не найдет, пока ты сама того не захочешь», - говорили они с доброй улыбкой. Я улыбалась в ответ, но внутри всё сжималось от горького скепсиса. Они не знали меня. Не знали моего отца. Он был из тех, кто способен вывернуть мир наизнанку, чтобы найти свою потерянную собственность.
Миссис Уизли выделила мне комнату. Она была крошечной, почти аскетичной: простая кровать, тумба и старый шкаф в углу. Всё было выполнено в нежно-голубых тонах. Этот цвет не был роскошным, как шелк в моем прежнем доме, но он дарил нечто большее - иллюзию покоя. Ночью я провалилась в сон быстрее, чем ожидала. Видимо, тело решило сдаться раньше, чем мой вечно бдительный разум. Моральное истощение оказалось сильнее страха.
*
Утром я едва заставила себя подняться. Ноги, всё ещё гудевшие от вчерашнего ада, неохотно слушались. Я нашла миссис Уизли на кухне - она казалась здесь сердцем этого места, решающим все вопросы. Нервно перебирая пальцы и пряча взгляд, я пролепетала:
- Доброе утро, миссис Уизли. Я бы хотела... спросить. Могу ли я быть полезной? Работа или волонтерство... Я хочу быть занятой.
- Доброе утро, милочка, - она ласково коснулась моего плеча. - Ты как раз вовремя. У нас пустует место библиотекаря прямо здесь, при центре. Справишься?
Я с шумом выдохнула, чувствуя, как гора сползает с плеч. Мне не придется выходить в город. Не придется подставляться под камеры и рисковать встречей с ищейками Доминика.
Уже через час я стояла на пороге библиотеки. Это было просторное помещение, погруженное в благословенный, густой полумрак. Свет здесь был приглушенным, едва касаясь корешков старых книг. Лишь несколько настольных ламп отбрасывали пятна теплого, янтарного света на столы.
Здесь было тихо. Настолько тихо, что я слышала собственное дыхание. В этом приглушенном свете мое лицо и тело наконец-то перестали быть объектом. Никто не мог разглядеть моих стеклянных, испуганных глаз или следов того, через что я прошла. Тень стала моей лучшей защитой. Впервые за долгое время я почувствовала, что могу просто... быть. Без пошлых взглядов, без необходимости «держать лицо». Просто Лилит среди пыльных страниц и спасительных сумерек.
*
Прошло несколько дней. Я работала, считая часы и минуты своей новой жизни. Удивительно, но со стороны отца не было никаких знаков - ни облав, ни подозрительных машин у ворот. Тишина была странной, почти пугающей, но она дарила мне ту самую радость, от которой хочется плакать.
Вечером в библиотеке было особенно уютно. Я окончательно освоилась среди книжных полок, заполняя бланки и выписки. В этом полумраке я чувствовала себя в безопасности: здесь я была всего лишь тенью, голосом в сумерках, и никто не мог разглядеть меня по-настоящему.
Вдруг свет настольной лампы перекрыл массивный мужской силуэт. Я невольно вздрогнула. Парень был огромным - его присутствие заполнило всё пространство вокруг моего стола, вытесняя привычный запах старой бумаги чем-то новым... прохладой и едва уловимым ароматом хвои.
Он молча положил на стол книгу. Я взглянула на обложку: «От боли насилия к свободе жизни».
Внутри всё перевернулось. Такой парень... и такая книга? В голове не укладывалось, что этот человек с тяжелыми плечами и властным присутствием может интересоваться психологией травмы. Понятия не имею, как он сумел прочитать мои мысли, но он заговорил первым. Его голос был глухим, хриплым, будто он долго молчал.
- Это для сестры, - прохрипел он. - Она тоже... решила скрыться здесь от города. Изолироваться. Я стараюсь помочь ей всем, чем могу. Думаю, эта книга ей сейчас нужнее всего.
От звука его голоса по моей коже пробежали странные, пугающие мурашки. Это не был страх, какой я испытывала перед гостями отца. Это было что-то другое. Вибрирующее.
- Я... я тоже через это прошла, - слова сорвались с моих губ прежде, чем я успела их остановить. Голос дрогнул. - Только мое насилие было скорее... моральным.
Зачем я это сказала? Идиотка. Тишина библиотеки будто высмеяла мою откровенность. Кому интересны мои проблемы? Сейчас он посмотрит на меня с жалостью или, что еще хуже, с тем самым извращенным интересом...
Парень на мгновение замер. Его рука лежала на книге, и я видела его длинные, сильные пальцы.
- Даже, блять, не знаю, что хуже, - бросил он с какой-то странной, тяжелой ноткой в голосе.
Он взял книгу, но не ушел сразу. Секундное колебание, и он произнес тихо, но так отчетливо, что каждое слово впечаталось в мой мозг:
- Не кори себя за то, что рассказала. Иногда тишина убивает быстрее,чем пуля.
Я не вижу твоего лица ,Лилит...
Я воздрогнула.. откуда он знает мое имя?..
Парень продолжил
-...но я слышу твой голос, в нем есть надлом, но есть ярость, сохрани ее, она тебе пригодится.
И он ушел, растворившись в темноте между стеллажами, оставив меня одну в звенящей тишине. А я так и сидела, не в силах пошевелиться, чувствуя, как слова согревают меня изнутри сильнее, чем любая лампа.
*
*
Мэддокс
Выйдя из этого проклятого центра, я первым делом достал пачку Marlboro. Чиркнул зажигалкой, глубоко затянулся и выбил из легких едкий дым, а вместе с ним - остатки того липкого сострадания, которое начало просыпаться в библиотеке.
Я сел в «Додж», и рев двигателя отозвался в груди приятной вибрацией. Педаль в пол. Хьюстон проносился мимо смазанными огнями неона, пока я выжимал из машины всё, на что она была способна. Скорость - единственное, что помогало не сойти с ума от ярости.
Каждый раз, закрывая глаза, я слышал голос Хейден. Тот звонок. Она была полуживая, её голос дрожал от ужаса и боли. Ублюдок, цепная псина Савастру, выловил её и сделал то, за что в аду предусмотрен отдельный котел. Я помню, как швырнул шлюху со своих колен и вылетел из клуба, не разбирая дороги. В тот момент я был готов сжечь планету.
Но для самого Савастру у меня был особый план. Просто пустить ему пулю в лоб - слишком милосердно. Я вырву у него из-под ног каждый кирпич его гребаной империи. Сначала его товар сгниет на таможне, потом я вскрою его оффшоры. Я хочу видеть, как его миллиарды превращаются в пепел, а «влиятельные друзья» разбегаются, как крысы. Я не стану трогать его семью - я не такой ублюдок, как он. Но сам Доминик... он будет молить меня о конце, пока будет жить в руинах своего величия. Я обещал это Хейден.
Среди мыслей о мести, черным пеплом кружащихся в голове, всплывал образ девчонки из библиотеки.
Лилит.
Странно. Я привык к женщинам, которые вешаются на шею в клубах, к тем, чьи взгляды полны фальши или жажды денег. Но эта... Она пахла дождем и чем-то благородным, что не смогли стереть даже тени этого приюта. В её голосе, когда она сказала про моральное насилие, была не только боль. Там была ярость. Тонкая, острая, как лезвие бритвы, спрятанное под подушкой.
Я до сих пор чувствовал жар своих пальцев там, где они едва не коснулись её руки на столе. Она напугана, это ясно. Прячется в темноте, как раненая птица. Но в ней есть стержень, которого нет у большинства «сильных» мужиков, с которыми я веду дела. Почему она так застряла у меня в мыслях? Я ведь даже лица её толком не видел. Только эти огромные, стеклянные от ужаса глаза, которые смотрят на мир так, будто ждут удара каждую секунду.
«Сохрани свою ярость, Лилит», - повторил я про себя, сворачивая на скоростное шоссе.
Мне не нужны были лишние привязанности, особенно сейчас, когда я встал на тропу войны с Савастру. Но какая-то часть меня - та, которую я считал давно мертвой - хотела вернуться в ту библиотеку. Просто чтобы убедиться, что она всё еще дышит. Что она не сдалась.
Черт бы всё это побрал. У меня есть враг, которого нужно уничтожить, и сестра, которую нужно собрать по кусочкам. Мне некогда думать о девчонке с глазами лани и душой бойца.
Но я знал: я вернусь.
***
*
Я снова стою в том огромном зале. Хрустальные люстры над головой не светят - они сверкают, как тысячи ледяных ножей, готовых сорваться вниз. На мне то самое ослепительно белое платье. Оно облегает тело так туго, что я не могу сделать вдох, превращаясь в корсет из костей и камней.
Я чувствую его раньше, чем вижу. Запах тяжелого табака, дорогого виски и выглаженного шелка. Тяжелые, размеренные шаги эхом отдаются в моем позвоночнике.
- Повернись, Лилит, - голос Доминика звучит отовсюду. В нем нет гнева, только ледяная требовательность коллекционера, осматривающего свою лучшую вазу.
Я подчиняюсь. Мои ноги не слушаются меня, они двигаются сами, словно я - марионетка на невидимых нитях. Я стою на длинном, узком мосту, перекинутом через бездонную пропасть. Под мостом - тьма, а на другом конце стоят мужчины. Десятки мужчин в дорогих костюмах с сальными, раздевающими взглядами. Они тянут ко мне свои руки, их пальцы превращаются в длинные тени, тянущиеся к моим лодыжкам.
- Ты - мой мост, дорогая, - шепчет отец, появляясь прямо за моей спиной. Его ладонь ложится мне на плечо, и я чувствую, как от этого касания кожа покрывается инеем. - Стой ровно. Сделка еще не завершена.
Он сжимает мой подбородок, заставляя смотреть в пустоту их глаз. Я хочу крикнуть, что мне больно, что я живая, но вместо голоса из моего рта вырывается лишь мелкая стеклянная крошка. Я рассыпаюсь. Моя кожа становится холодным фарфором, покрывающимся трещинами.
- Посмотри на себя, - смеется он, и этот смех рикошетит от стен, превращаясь в грохот захлопывающейся тюремной двери. - Ты не человек. Ты - моя идеальная декорация. Ты стоишь ровно столько, сколько за тебя готовы заплатить.
Внезапно мост подо мной начинает рушиться. Камни летят в бездну, а Доминик просто отпускает моё плечо, позволяя мне падать. Я лечу вниз, в эту черную пасть, и последнее, что я вижу перед тем, как разбиться - его безупречный силуэт, поправляющий запонку на рукаве. Ему не жаль. Ему просто нужно заказать новую куклу.
****
Я вскрикнула и резко проснулась на столе в библиотеке,уже была глубокая ночь, как я уснула?
Сердце колотилось в горле, выбивая рваный ритм. В библиотеке было тихо. Нежно-голубые стены в предрассветных сумерках казались серыми, безжизненными. , проверяя руки - нет ли трещин? Нет ли фарфора вместо кожи?
Всё еще я. Всё еще из плоти и крови.
Я обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь. В ушах всё еще стоял хриплый голос Мэддокса: «В тебе есть ярость».
- Ярость, - прошептала я в пустоту комнаты, сжимая пальцы в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. - У меня есть ярость.
Но страх, посеянный Домиником за шестнадцать лет, уходил неохотно, оставляя в душе липкий
Холодный след, как после прикосновения мертвеца.
*
