1
*
Мои ноги были в крови. Я бежала сломя голову, не разбирая дороги, лишь бы он не догнал меня. Мой отец.
Звучит дико, правда? Убегать от того, кто должен быть защитой. Но в моей реальности слово «отец» давно превратилось в синоним слова «хозяин». Если говорить коротко: он держал меня в рабстве. В золотой клетке, где вместо любви была лишь холодная расчетливость.
Все началось в десять лет. В тот день, когда мать решила уйти, оставив меня на растерзание его амбициям. Её последние слова до сих пор выжжены у меня в памяти:
*
- Я здесь не по своей воле, и мне тебя не жаль, - она смотрела на меня так, будто я была пятном на её дорогом платье. - Ты никогда не была мне дочерью. Тебя хотел только он.
- Мамочка?.. - я протянула к ней дрожащую руку.
- Не смей меня так называть! - выплюнула она. - Ты нужна Доминику только для его сделок а я
была лишь формальностью
Красивой декорацией, жертвой, обязанной родить ему наследника. Теперь катитесь вы все к черту. Я ненавижу его, и ненавижу тебя за то, что в твоих жилах течет его кровь.
*
Именно тогда мой мир, такой маленький и хрупкий, рухнул. Моя психика дала первый серьезный сбой. Я поняла: я создана не для жизни, а для «дел». Я не человек, а разменная монета.
Отец таскал меня на приемы и мероприятия, заставляя надевать откровенные наряды, которые выставляли меня напоказ. Короткие юбки обнажали мои ноги, а вместе с ними - и мою беззащитность. Взрослые мужчины раздевали меня глазами, их пошлые, липкие взгляды оставляли на коже ощущение невидимой грязи.
Мне было двенадцать, когда я впервые попыталась сбежать. Я не знала, куда идти, просто хотела исчезнуть. Меня поймали. Наказание было жестоким - неделю меня не кормили, запертую в темноте.
«Стать куклой?» - спрашивала я себя. Природа наградила меня красотой, которую я возненавидела всем сердцем. Я пыталась уродовать себя, царапать кожу, лишь бы отвести от себя эти страшные, грязные взоры, но ничего не помогало. Я оставалась куклой - безупречной снаружи и абсолютно пустой внутри. Мной управляли, меня использовали. «Папочка»... как же я его ненавижу.
Я бессильно рухнула на траву. Острые стебли впивались в ссадины на ступнях, еще сильнее раздирая израненную кожу, но эта боль была почти приятной - она была моей, а не навязанной им.
Сейчас мне шестнадцать. И это мой второй побег. На этот раз я не стала ждать ночи, а сбежала прямо с приема. Белое, до тошноты блестящее платье теперь казалось погребальным саваном. Я знала, что у меня есть немного времени: он не устроит сцену и не бросит гостей сразу.
Я сидела на траве, обхватив колени. Куда идти? За шесть лет я так и не придумала плана. Но мне было плевать. Я была готова умереть здесь - от истощения, от холода, от зубов диких зверей - от чего угодно, лишь бы не возвращаться под его власть. Морально меня уже давно вдавили в землю, сделав всего лишь мостом, по которому отец шел к своим успехам.
Но сегодня этот мост рухнул.
*
На душе скребли кошки. Нет, это были не кошки - внутри меня рвал когтями первобытный ужас. Мысль о том, что отец - нет, это животное не заслуживает такого слова - найдет меня, выворачивала наизнанку. У него были связи везде. Он был как гончая, способная учуять след своей собственности за сотни километров. Сердце срывалось в безумном ритме, тахикардия выбивала чечетку в груди, мешая дышать.
Я пролежала на сырой земле целую вечность. По ощущениям - часов десять, не меньше. Конечности онемели, превратившись в чужие, холодные куски льда. Но я встала. Только Богу известно, какой ценой мне дался этот подъем. На самом деле, меня подняла единственная мысль, вспыхнувшая в мозгу, как сигнальная ракета: «Я не позволю себе сдохнуть из-за него. Не доставлю ему такого удовольствия».
Шатаясь, я побрела вдоль кромки леса, пока не увидела впереди неоновые огни заправки. Это было опасно. Там были камеры, там был риск, что меня заметят и вычислят по записям. Но жажда была сильнее страха. Горло пересохло так, что каждый вдох ощущался как наждачная бумага.
План был прост и отчаян: проскользнуть внутрь, схватить бутылку чертовой воды и исчезнуть через задний вход, прежде чем кто-то успеет разглядеть мое лицо.
Бежать, бежать, бежать... Скрыться в пространстве, раствориться в темноте, стать никем. Мной двигал только голый инстинкт выживания.
Я почти влетела в торговый зал. Под подошвами скрипнул кафель, я в два шага долетела до холодильника, схватила ледяную бутылку и почти швырнула её на кассу. Продавец за стойкой - заспанный мужчина с сальными волосами - посмотрел на меня с нескрываемым отвращением. Я видела в его глазах брезгливость: мое изорванное белое платье было в пятнах грязи и крови, волосы спутаны, лицо в разводах.
И, как ни странно, это меня успокоило. Впервые в жизни на меня смотрели не как на «объект извращенной невинности», не как на дорогую куклу в витрине. Сейчас я была для него просто грязной девчонкой, мусором, случайной бродяжкой.
В этом отвращении я обрела свою первую настоящую безопасность.
*
Я вышла через заднюю дверь заправки, прижимая к груди ледяную бутылку воды, как самое драгоценное сокровище в мире. Отойдя в тень огромных мусорных баков, я трясущимися руками открутила крышку. Первый глоток отозвался резкой болью в пересохшем горле, но следом пришло блаженство. Холодная жидкость текла по венам, возвращая меня к жизни, вымывая привкус меди и страха.
На стене возле таксофона, под слоем пыли и старых объявлений, я заметила пожелтевший листок. «Тебе некуда идти? Ты в опасности? Мы поможем». И адрес. Городской центр помощи женщинам, пострадавшим от насилия.
Мое сердце снова пустилось вскачь. Идти туда? Это был риск. Огромный, смертельный риск. У Доминика были длинные руки, его связи проникали в полицию, в суды, в мэрию. Но оставаться в лесу означало просто ждать, пока меня найдут его псы.
Я должна была рискнуть. Не ради спасения, а ради шанса стать невидимой.
До города я добиралась вечность. Я пряталась в кустах при каждом шуме мотора, я обходила освещенные участки дорог. Мои ноги больше не болели - они просто онемели, превратившись в две тяжелые колоды. Когда я наконец увидела серое кирпичное здание с неброской вывеской, небо уже начало светлеть, окрашиваясь в цвет свежего синяка.
Я стояла перед дверью, не решаясь нажать на звонок. В этом платье - изорванном, грязном, некогда ослепительно белом - я выглядела как призрак собственной жизни.
Я нажала на кнопку. Тихий звук звонка показался мне громом среди ясной ночи.
Дверь открыла женщина лет сорока. У неё были усталые глаза и запах недорогого кофе. Она окинула меня взглядом - от босых окровавленных ног до обрезанных, всклокоченных волос. В её глазах не было того восторженного обожания, к которому меня приучил отец. В них была только тяжелая, спокойная готовность к чужой боли.
- Заходи, деточка, - тихо сказала она, отступая в сторону. - Здесь тебя никто не тронет.
Я переступила порог, и тепло помещения ударило мне в лицо. Запах хлорки и дешевого мыла показался мне лучшим ароматом в мире. Здесь не было золота. Не было шелка. Не было извращенных взглядов.
- Как тебя зовут? - спросила она, протягивая мне старое байковое одеяло.
Я замерла. Сказать правду означало подписать себе приговор. Доминик найдет меня по имени за считанные минуты.
- Лилит, - кутаясь в одеяло. Колючая ткань приятно раздражала кожу, заставляя чувствовать себя живой. - Меня зовут Лилит. У меня нет документов, нет денег и... нет прошлого.
Я посмотрела ей прямо в глаза, надеясь, что она увидит в моих зрачках не только страх, но и стальную решимость.
- Мне просто нужно где-то спрятаться. Пожалуйста.
