Глава 5 Бег из библиотеки
Глава 5 Бег из библиотеки
Библиотека была одним из немногих мест, где я могла дышать свободнее. Здесь пахло не кровью и плесенью, а старой бумагой и временем. Время здесь, кажется, остановилось — или, наоборот, растеклось, как чернила по промокашке. Толстенный слой пыли на подоконниках, книги, сложенные кривыми стопками на полу, тяжёлые стеллажи, уходящие куда-то вверх, в полумрак под потолком. Никто из обращённых сюда почти не заглядывал. Зачем им книги? Они и так знали всё, что нужно. Или уже забыли, зачем вообще открывать книгу.
Я нашла Луку в самом дальнем углу, между секцией с географией и рядом потрёпанных детских сказок, которые никто не читал уже много лет. Он сидел прямо на полу, прислонившись спиной к стеллажу, и выглядел… потерянным. Рядом с ним валялась книга — раскрытая, лицом вниз, словно он выронил её, когда что-то понял. Или когда перестал верить.
— Лука? — тихо позвала я, опускаясь рядом.
Он не поднял головы. Его лицо — вернее, то, что скрывали плотные повязки, — впервые за всё время я не смогла прочитать. Обычно я угадывала его настроение по едва заметным движениям: чуть сжатые губы означали тревогу, расслабленные плечи — короткий миг покоя, лёгкий наклон головы — что он слушает меня особенно внимательно. Но сейчас он был как камень. Как закрытая дверь.
— Лука, — повторила я громче.
Он вздохнул. Длинно, шумно, с каким-то надломом.
— Я пытался читать, — сказал он глухо. — Там, в той книге. Про страны. Про города, которых больше нет. Я думал… может, я вспомню что-то. Может, моё название мелькнёт. Или улица. Или запах.
— И?
Он покачал головой.
— Ничего. Пустота. Как будто я родился уже здесь. Как будто до этого — просто белый лист.
Я не знала, что ответить. Потому что сама чувствовала то же самое. С каждым днём воспоминания о прошлом становились всё более зыбкими, похожими на сон, который пытаешься удержать утром, но он утекает сквозь пальцы. Имя мамы. Цвет обоев в своей комнате. Лицо человека, который когда-то был мне дорог. Всё это исчезало, как рисунок под дождём.
Вместо слов я просто села рядом — бок о бок, плечо к плечу. Мы уставились на стеллаж напротив. На корешки книг, выцветшие до нечитаемости. На пыль, которая, казалось, двигалась, когда мы не смотрели прямо. Это было глупо — сидеть и смотреть на полку с книгами. Но это было лучше, чем смотреть друг на друга. Слишком страшно. Слишком откровенно.
И вдруг я почувствовала тепло.
Оно шло от него — живое, настоящее, почти горячее на фоне ледяного пола и холодного воздуха библиотеки. Я невольно придвинулась ближе, не замечая этого движения. Моё тело помнило то, чего мой разум боялся признать: мне было спокойно рядом с ним. И это спокойствие пугало сильнее, чем обращённые. Потому что за него хотелось цепляться. Потому что без него я снова превращусь в ту дрожащую девочку в кабинке душевой, которая боялась собственного дыхания.
Лука словно почувствовал, о чём я думаю. Он повернулся ко мне, протянул руку и осторожно, почти невесомо, поправил шарф, которым я обматывала нижнюю часть лица.
— Съехал, — коротко пояснил он. — Открывать лицо опасно. Даже здесь. Даже нам.
Я замерла. Несколько секунд его пальцы задержались у моего подбородка — просто на мгновение дольше, чем требовалось для простого «поправить». А потом он отдёрнул руку, будто обжёгся.
— Спасибо, — выдохнула я.
Он кивнул. И я вдруг поймала себя на мысли, что улыбаюсь. По-настоящему. Впервые за всё время, проведённое в этом аду. Улыбка вышла кривой, дрожащей, неуверенной — но она была. И от этого стало тепло внутри. Там, где давно уже ничего не грело.
Я удивилась собственной реакции. Удивилась тому, как сильно мне нужно было просто чтобы кто-то поправил мой сбившийся шарф. Не спас от обращённых. Не разработал гениальный план побега. Просто поправил шарф. Как будто я — не просто соседка по несчастью, а кто-то, о ком стоит заботиться. Кто-то, кому можно протянуть руку в темноте.
— Лука, я…
Я не успела договорить.
Стены задрожали.
Сначала я подумала, что мне показалось. Но через секунду дрожь повторилась — сильнее, глубже, словно где-то в недрах здания взорвалось что-то огромное. Книги посыпались с полок. Тяжёлые тома падали с глухим стуком, поднимая облака пыли. Одна из них, самый толстый фолиант в кожаном переплёте, рухнула прямо над нашими головами — я успела дёрнуться, и она пролетела в сантиметре от моего виска.
— Бежим! — крикнул Лука, хватая меня за руку.
Мы вылетели из библиотеки, перепрыгивая через разбросанные книги, не оглядываясь. Коридоры гудели. Стены, казалось, дышали — тяжело, надрывно, как больной зверь. Где-то вдалеке послышался крик. Не обращённых. Крик был человеческим.
И сразу после него — властный, ледяной голос, разнёсшийся по всему зданию, словно из динамиков в каждом углу:
— Всем в главный зал. Общий сбор. Немедленно.
Старшая.
Голос не терпел возражений. Он проникал под кожу, заставлял ноги двигаться сами по себе, накладывался на пульс, как вторая, более быстрая мелодия.
— Сбор, — повторил Лука, замедляясь. — Это что-то новое.
— Мне не нравится новое, — ответила я, пытаясь отдышаться.
Толпа обращённых уже текла по коридорам в одном направлении. Они двигались бесшумно, плавно, как одна огромная тёмная река. Мы с Лукой прижались к стене, пропуская их, стараясь слиться с ней, стать частью штукатурки, стать незаметными.
— У меня есть минута, — сказала я, отпуская его руку. — Может, даже меньше.
— Ты куда?
— В комнату. На секунду. Мне нужно…
Я не закончила. Он понял.
Кивнул.
— Я подожду у входа в зал. Не опаздывай. Если её нет — ищи меня среди них. Молча.
Я бросилась бежать, не оглядываясь. Коридоры мелькали перед глазами — знакомые повороты, трещины на стенах, пятна на полу. Мои ноги знали эту дорогу уже наизусть. Вот дверь, вот выщербленная ручка, вот комната. Наша с Кирой комната. Только Киры больше нет.
Я влетела внутрь и замерла на пороге.
Воспоминания нахлынули — не волной, а цунами. Вот Кира сидит на кровати, наматывает повязку на глаза, смеётся и говорит: «Ну и видок у нас, подруга. Прям герои хоррора». Вот она же, часом позже, шепчет в темноте: «А ты веришь, что мы выберемся? Даже если никто не придёт нас спасать?» Вот её руки — тонкие, с длинными пальцами, всегда чуть холодные. Вот её голос. А потом — вот она в столовой. Повязка падает. И рот Старшей. И больше ничего.
Я схватилась за косяк, чувствуя, как пол уходит из-под ног.
Давно. Я давно потеряла счёт времени. Дни слились в один бесконечный серый ком. Я не знала, сколько мы здесь: неделю, месяц, год? Часы на стенах не работали, окна не пропускали солнце, а режим «подъём-отбой» давно стёр все ориентиры. Единственным маркером была память. И она теперь жила своей жизнью — оживала в самые неподходящие моменты, сжимала горло ледяными пальцами.
Последний раз я спала по-настоящему — там, в комнате, когда Лука держал меня за руку. Тот сон был мирным. А потом сны ушли. Как будто здание решило, что я слишком много себе позволяю.
Но сейчас, стоя на пороге комнаты, глядя на пустую кровать Киры, на её неразобранный чемодан, на потрескавшуюся кружку на тумбочке, я почувствовала, что сон снова крадётся ко мне. Тяжёлый, вязкий, неумолимый. Веки наливались свинцом.
«Нет, — сказала я себе. — Не сейчас. Потом. Когда-нибудь потом. Но не здесь. Не сегодня».
Я старалась взять себя в руки. Заставляла дышать глубже. Считала до десяти. Сжимала и разжимала кулаки, чтобы пальцы перестали дрожать. Я не могла позволить себе лечь на эту кровать. Потому что если я лягу — если позволю сну забрать меня, пусть даже на минуту, — я не знаю, смогу ли проснуться. Или проснусь ли я вообще.
Или проснусь уже не собой.
Я отвернулась от кровати, вышла в коридор и плотно закрыла за собой дверь. Вдох. Выдох. Ещё один.
В главном зале ждала Старшая. Ждал Лука. Ждали обращённые. И что-то новое, от чего дрожали стены.
Я пошла на голос. На шаги. На этот бесконечный, тошнотворный зов.
Внутри всё сжалось в ледяной комок. Но я шла. Потому что теперь у меня было ради кого возвращаться.