Это сон

Глава 6. Общий сбор

Главный зал встретил меня полумраком и тысячей глаз.

Я никогда не была здесь раньше. Обычно это место пустовало — или нас просто не пускали. Высокий потолок терялся где-то во тьме, и казалось, что здание уходит вверх бесконечно. Стены были голыми, без единой трещины — впервые за всё время я видела их такими. Никакой сырости, никакой плесени. Только гладкий, холодный камень.

И люди. Обращённые.

Они стояли ровными рядами, плечом к плечу. Их красные глаза горели в темноте — сотни маленьких зловещих огоньков. Никто не шевелился. Только это ровное, мерное сияние, от которого по коже бежали мурашки.

Лука ждал меня у входа. Он стоял в тени, скрестив руки на груди, и, казалось, даже не дышал. Я скользнула рядом, встала так, чтобы наши плечи почти соприкасались. Его тепло — такое привычное, такое родное — пробивалось сквозь холод зала.

— Ты долго, — шепнул он.

— Я не могла зайти в комнату, — ответила я. — Там… Кира.

Он кивнул. Ничего не сказал. Только нашёл мою руку в темноте и сжал её. Крепко. Как всегда.

Мы вместе вошли в зал.

На возвышении стояла Старшая. Сегодня она выглядела иначе — выше, величественнее, словно выросла за ночь. Её чёрное платье струилось по каменному полу, как дым. Руки сложены перед собой, длинные бледные пальцы сплетены в замок. На лице — ни тени эмоций. Только ожидание.

— Тишина, — произнесла она, и слово повисло в воздухе, тяжёлое, как камень.

Толпа обращённых замерла. Я чувствовала, как Лука рядом едва заметно выдохнул. Успокаивал себя. Или меня.

— Сегодня, — продолжала Старшая, обводя зал горящим взглядом, — я открою вам правду. Ту, которую скрывала слишком долго.

Она сделала паузу. В этой тишине я слышала собственное сердце. Оно билось слишком громко. Слишком живо.

— Среди нас есть чужак, — сказала она. — Тот, кто не принадлежит нам. Тот, кто прятался. Думал, что мы не заметим.

Мои пальцы вцепились в руку Луки. Он не ответил. Он не сжал мою ладонь в ответ.

— Лука? — прошептала я.

Он молчал.

Старшая медленно спустилась с возвышения. Каблуки цокали по камню — мерно, гипнотически. Раз-два. Раз-два. Раз-два.

Она шла прямо к нам.

— Нет, — выдохнула я. — Нет, она не может знать. Мы были осторожны. Мы…

— Ты не была осторожна, — сказал Лука.

Его голос был другим. Холодным. Пустым. Таким, каким я никогда его не слышала.

Я отпустила его руку, сделала шаг назад. Он не двинулся с места. Стоял, глядя на меня через свои повязки — или через то, что было под ними.

— Лука, что ты говоришь? — мой голос дрожал. — Что ты…

— Ты слишком часто смотрела на них, — сказал он спокойно. — Слишком долго задерживалась в комнате Киры. Слишком громко дышала по ночам. Ты думала, я не замечал? Думала, я такой же, как ты?

Он медленно поднял руки к лицу. К повязкам.

— Нет, — прошептала я. — Нет, пожалуйста…

Он снял их.

Под повязками не было глаз. Вообще. Только две глубокие, чёрные впадины, из которых струился слабый красный свет — такой же, как у всех обращённых в этом зале. Такой же, как у тех, кто пел. Как у тех, кто съел Киру.

Я не могла дышать.

— Ты… — выдавила я. — Ты всё это время…

— Я следил за тобой, — сказал Лука. — Старшая приказала. Среди выживших иногда попадаются упрямцы. Их трудно найти. Они прячутся, маскируются, заматывают глаза, как мы. Но их выдают мелочи. Ты слишком громко плакала во сне. Слишком тепло дышала. И ты… — он чуть склонил голову, как будто прислушивался к чему-то внутри себя, — ты пахла. Жизнью. Свежей кровью. Страхом.

Старшая подошла к нам. Остановилась в двух шагах. Посмотрела на Луку — одобрительно, почти ласково. Потом перевела взгляд на меня.

— Хорошая работа, — сказала она. — Ты привёл её прямо в зал. Прямо к нам.

— Я обещал, — ответил Лука. Голос его не дрогнул.

Я смотрела на него. На чёрные провалы вместо глаз. На бледное, восковое лицо, которое я никогда не видела — потому что он никогда не позволял. На губы, которые шептали мне тёплые слова в темноте. Которые обещали, что мы выберемся. Которые держали мою руку, когда я боялась уснуть.

— Всё было ложью? — спросила я. Голос сел, превратился в хрип. — Каждое слово? Каждое прикосновение? Когда ты поправлял мой шарф… когда держал за руку… когда сказал, что мы споём по-своему… это всё…

— Это был приказ, — сказал Лука.

Он не смотрел на меня. Не мог — у него не было глаз. Но я чувствовала, как его красное свечение давит на моё лицо, как он сканирует каждую мою эмоцию, каждую дрожь.

— Приказ найти живую. Приказ войти в доверие. Приказ… — он запнулся. Всего на секунду. На одно короткое, почти незаметное мгновение. — Приказ доставить её сюда, когда Старшая позовёт.

— Лука, — прошептала я. — Пожалуйста. Мы же… мы были вместе. Мы спали рядом. Ты мог убить меня сотню раз. Зачем всё это?

Он молчал.

— Ответь ей, — разрешила Старшая. В её голосе звучало любопытство.

Лука сделал шаг ко мне. Я хотела отступить, но ноги не слушались. Он наклонился — так близко, что его чёрные впадины оказались напротив моих глаз.

— Я хотел почувствовать, — сказал он тихо. — Тепло. Страх. Надежду. Всё то, чего у нас больше нет. Ты была… — он снова запнулся, и на этот раз пауза длилась дольше, — ты была самой тёплой. Я забыл, каково это — сидеть рядом с живым человеком. Слушать, как бьётся сердце. Чувствовать, как пальцы сжимают твою руку, потому что ты — единственное, что у них есть.

Он выпрямился.

— Но это ничего не меняет.

Старшая удовлетворённо кивнула. Она обернулась к залу, к тысяче красных глаз, и объявила громко, почти торжественно:

— Вот она. Последняя. Живая душа в нашем доме. И сегодня — сегодня мы погасим этот огонь. Навсегда.

Обращённые зашумели. Низкий, горловой гул прокатился по рядам. Голод. Ожидание.

Я посмотрела на Луку в последний раз. На его пустые глазницы. На руки, которые когда-то держали меня. На губы, которые шептали «мы выберемся».

— Я верила тебе, — сказала я. — По-настоящему. Ты был единственным, ради кого я продолжала вставать по утрам. Кого искала глазами в коридорах. Кого боялась потерять больше, чем себя.

Его лицо не дрогнуло.

— Глупая, — сказал он. — Очень глупая.

Но когда Старшая взмахнула рукой и обращённые начали смыкаться вокруг меня, я успела заметить, как его бледные пальцы сжались в кулаки. Как по его щеке — по восковой, неживой щеке — скатилась одна капля.

Чёрная, как нефть.

Или как слёзы того, кто уже не умеет плакать.

— Пойте, — приказала Старшая.

И они запели.

А я стояла посреди зала, окружённая красным свечением, и слышала только один голос — низкий, почти человеческий, который выделялся из хора.

Голос Луки.

Он пел громче всех. Словно пытался заглушить что-то внутри себя. Словно боялся, что если замолчит — то услышит, как кричит его собственная пустота.

Старшая шагнула ко мне, широко разинула рот — и мир погрузился во тьму.

Но перед этим я успела прошептать:

— Ты тоже был тёплым, Лука. По-настоящему. Неважно, кем ты стал.

Продолжение следует?