Это сон

Глава 4. Запрещенные стихи

Дни потянулись однообразной, тягучей чередой. Мы больше не сбивались с ног в поисках выхода — во всяком случае, внешне. Слишком рискованно. Слишком много патрульных, слишком много обращённых, которые чуяли живых за версту. Мы с Лукой быстро поняли: чтобы выжить, нужно притворяться. Притворяться, что мы такие же. Притворяться, что нам здесь место. Что мы ничего не боимся.

Мы жили по расписанию. Как в школе-пансионате. Как в страшном сне, который никак не хотел заканчиваться.

Подъём. Завтрак. Уроки. Обед. Уроки. Ужин. Отбой.

Каждый день — словно копия предыдущего, только страх не приедался. Он становился глубже, тоньше, въедался в кожу, как тот липкий запах, который уже не выветрить.

На уроках мы сидели за последними партами, тихо, незаметно, словно мыши в углу. Старшая — та самая женщина с исцарапанными каблуками и ртом, который мог раскрыться до самых ушей — водила мелом по доске, но никогда не писала цифр или букв. Только чёрточки. Только знаки, которых я не понимала.

Но самое страшное было не в этом. Самое страшное — то, что она читала вслух.

Стихи. Запрещённые стихи. Такие, от которых кровь стыла в жилах, даже если ты ничего не понимаешь до конца. Она читала медленно, с каким-то неприличным наслаждением, и её голос — низкий, почти мужской — растекался по аудитории, как смола. Слова прилипали к стенам, к партам, к нашим замотанным повязкам.

Она рассказывала о городах, которых больше нет. О странах, стёртых с лица земли. О том, что было до. До всего. До этого здания без окон, до темноты, до красных глаз и пения в коридорах.

— Вы должны помнить, — говорила она. — Помнить, чтобы не повторить. Чтобы не захотеть вернуться. Нельзя хотеть того, чего больше нет. Только здесь. Только сейчас. Только с нами.

А потом она начала читать новое стихотворение. И я запомнила его навсегда — не потому что хотела, а потому что слова сами вплавились в памись, как раскалённые гвозди:

Не открывай глаза во тьме,
Где красный свет – закон.
Своих зрачков на дне
Храни, как тайный сон.

Они не знают теплоты.
Ни боли, ни любви.
У них одни пустые рты
Да угли вместо крови.

Но если ты шепнул во сне
То имя, что страшней,
Чем шорох в запертой стене, –
Убей себя в ней.

В аудитории стояла тишина. Обращённые ученики сидели неподвижно, как куклы, уставленные на полку. Их красные глаза — точнее, то, что от них оставалось — тускло мерцали в полумраке. Они не аплодировали. Они не перешёптывались. Они просто… слушали. Или делали вид. Или уже не умели делать ничего другого.

А я не могла отвести взгляд.

Я смотрела на них. На их лица — бледные, восковые, с каким-то нечеловеческим спокойствием. На их руки, сложенные на партах одинаково, словно у заводных игрушек. На их рты — чуть приоткрытые, будто они всё ещё пробовали воздух на вкус, но уже ничего не чувствовали.

Кто они были раньше? Людьми? Студентами? Чьими-то друзьями, чьими-то детьми? У них были имена? Мечты? Страхи? Или всё это сгорело вместе с тем, что превратило их в обращённых?

Я засматривалась слишком долго.

— Не смотри на них, — прошептал Лука, почти не разжимая губ. Его рука под партой легла на моё запястье — коротко, предупреждающе. — Даже с повязкой. Чувствуют.

Я вздрогнула и отвела взгляд. Сосредоточилась на доске, на выцветших трещинах, на старом пятне в углу — только не на них. Только не в их сторону.

Лука был прав. Я уже заметила: обращённые не просто видели — они чуяли. Взгляд. Внимание. Интерес. Всё то, что отличает живого от… этого. Если слишком долго смотреть на них, они поворачивали головы. Не сразу. Не резко. Но поворачивали. И в их глазах — в этих красных прожекторах — вспыхивало что-то. Не узнавание. Не злоба. Голод.

Поэтому я научилась смотреть сквозь них. Как сквозь стёкла. Как сквозь воду. Как сквозь сон, который не хочешь запоминать.

Лука отпустил мою руку, но я ещё долго чувствовала тепло его пальцев на внутренней стороне запястья. Там, где бьётся пульс. Единственное доказательство того, что я ещё жива. Что мы оба ещё живы.

Старшая захлопнула книгу — если это вообще была книга, а не кусок старой, перепачканной кожи. Её голос эхом разнёсся по классу:

— А теперь — пойте.

И они запели. Все разом. Ту самую песню, от которой у нас с Кирой кружилась голова. Только теперь мы с Лукой сидели с закрытыми ушами заранее, спрятав руки в рукава, чтобы никто не заметил.

Петь было нельзя. Петь — значило стать одним из них.

А мы ещё не готовы. Мы никогда не будем готовы.

Но пока мы жили по их расписанию. Сидели на их уроках. Слушали их стихи. И учились молчать.

Потому что тот, кто заговорит первым — тот, кто выдаст себя настоящим — исчезнет. Как Кира.

Я сжала пальцы в кулак и постаралась не думать о том, сколько из этих стихов уже успели въесться в мою память. И о том, что некоторые из них начинали мне нравиться.