Глава 21. Больно смотреть
Ламин тоже не справлялся.
После расставания он почти перестал появляться в квартире, которая когда-то была их домом.
Теперь это слово казалось неправильным.
Дом — это когда тебя ждут.
Когда ты заходишь внутрь и сразу кричишь:
«Марги, ты не поверишь, что сегодня устроил Билаль».
Когда на кухне горит свет.
Когда кто-то ворчит на тебя за мокрые кроссовки в коридоре.
Когда есть кому написать:
«долетела?»
Теперь ничего этого не было.
После того вечера в начале июля Ламин окончательно переехал в апартаменты недалеко от мамы.
Сказал всем, что так «удобнее до сезона».
Никто не поверил.
Он жил между базой, тренировками, редкими ночами у Билаля и какими-то бессмысленными поездками с командой.
Спал мало.
Играл — слишком много.
Будто пытался выбить Маргариту из головы физической болью.
Тренер первым заметил, что что-то не так.
Потому что Ламин стал играть жёстче.
Опаснее.
Как человек, которому больше нечего беречь.
Он выходил на поле с лицом человека, который либо забьёт, либо сломается прямо здесь.
Иногда —
и то, и другое одновременно.
Однажды после тренировки Гави поймал его уже в раздевалке.
— Ты вообще спишь?
— Сплю.
— Врёшь.
Ламин молча стянул мокрую футболку через голову.
Слишком худой.
Слишком вымотанный.
С синяками под глазами.
— Ты выглядишь как дерьмо.
— Спасибо.
— Я серьёзно.
Ламин раздражённо захлопнул шкафчик.
— А что ты хочешь от меня, Гави?
— Чтобы ты перестал делать вид, будто тебе нормально.
Тишина.
Потому что оба знали правду.
— Мне не нормально, — сказал Ламин тихо. — Доволен?
Гави сразу выдохнул.
Будто ждал хотя бы этого.
— Тогда поговори с ней.
Ламин резко усмехнулся.
Без веселья.
— И сказать что? "Привет, Марги, я всё ещё люблю тебя настолько сильно, что меня тошнит от самого себя"?
— Хотя бы что-то.
Ламин покачал головой.
— Нет.
— Почему?
Он долго молчал.
А потом сказал то, чего раньше никогда бы не признал:
— Потому что если она снова посмотрит на меня так, будто ей тесно рядом со мной...
я этого уже не переживу.
Гави хотел что-то ответить.
Но не успел.
Из спортивной сумки Ламина на пол случайно выпала маленькая чёрная коробка.
Тишина.
Ламин замер мгновенно.
Гави нахмурился.
— Это что?..
Ламин резко поднял коробку быстрее, чем тот успел рассмотреть.
Слишком поздно.
Гави уже всё понял.
И именно поэтому впервые за весь разговор замолчал по-настоящему.
— Ты хотел...
Ламин нервно провёл рукой по лицу.
— Хотел.
Тишина.
— Когда?
Он усмехнулся очень тихо.
— На её день рождения.
12 июля.
Потом сразу мой.
Мы должны были уехать.
Просто вдвоём.
Он смотрел куда-то в стену.
— Я думал... если честно, я правда думал, что мы переживём всё это.
Гави медленно сел рядом.
Не зная, что вообще говорят людям после таких фраз.
— И что теперь?
Ламин сжал коробку в ладони.
Очень крепко.
Будто она могла удержать хоть что-то.
— Теперь ничего.
Матч против «Атлетико» стал худшим за последние месяцы.
И одновременно —
лучшим.
Ламин играл так, будто внутри него окончательно сорвало тормоза.
Жёсткие проходы.
Рискованные столкновения.
Скорость почти на грани безумия.
Он сделал хет-трик.
Комментаторы называли это "невероятной самоотдачей".
Но люди, которые знали его близко, понимали:
это уже не самоотдача.
Это саморазрушение.
Во втором тайме всё случилось за секунды.
Подача.
Рывок.
Чужое плечо.
Нога соперника.
Удар.
Хруст оказался настолько громким, что стадион ахнул почти одновременно.
Ламин рухнул на газон мгновенно.
Кровь пошла сразу.
Он перевернулся на спину, прижимая руку к лицу.
И почему-то даже не пытался подняться.
Просто лежал.
Под шум стадиона.
Под свист.
Под голоса врачей.
Лежал и смотрел в небо так пусто, что тренеру стало не по себе.
Позже видео разлетелось по всем пабликам.
«Ямаль доиграл матч со сломанным носом.»
«Настоящий боец.»
«Феноменальная стойкость.»
Никто не видел, как после финального свистка его стошнило в раздевалке от боли и истощения.
Никто не видел, как он сидел на полу, пока врач пытался остановить кровь.
Никто не слышал, как он сорвался на физиотерапевта из-за фразы:
— Тебе нужно отдохнуть.
Потому что отдыхать означало думать.
А думать —
значило снова вспоминать Маргариту.
Она увидела видео ночью.
В отеле.
После очередного этапа.
Сначала просто остановилась на кадре.
Ламин на траве.
Кровь.
Растерянные лица вокруг.
А потом внезапно почувствовала такой страх, что руки начали дрожать.
Будто внутри что-то закричало:
с ним плохо.
По-настоящему плохо.
Она позвонила Билалю раньше, чем успела подумать.
Он ответил почти сразу.
— Алло?
— Что с ним?
Тишина.
Билаль понял по голосу мгновенно.
— Нос сломан. Сотрясения вроде нет.
Маргарита закрыла глаза.
И только тогда заметила, что плачет.
— Он в порядке?
Билаль молчал слишком долго.
А потом очень тихо сказал:
— Нет.
Это слово ударило сильнее всего.
Потому что впервые кто-то сказал правду вслух.
Не:
«устанет и пройдёт».
Не:
«он сильный».
Нет.
Не в порядке.
Когда Маргарита вернулась в Париж через два дня, Келли уже ждала её дома.
Без предупреждения.
Просто сидела на кухне с чашкой чая.
Маргарита замерла в дверях.
Потому что мать смотрела на неё с слишком серьезным лицом.
Келли медленно выдохнула.
— Вижу, ты цветёшь и пахнешь.
Тишина.
А потом всё-таки добавила:
— Не хочу говорить "я же говорила" про этого твоего Ламина, но...
Маргарита резко закрыла глаза.
Устало.
— Мам, пожалуйста.
Келли тут же замолчала.
Потому что впервые за долгое время увидела:
дочь правда на грани.
Разваливается.
Маргарита медленно сняла сумку.
Руки дрожали.
— Дед уже счастлив, да? — тихо усмехнулась она. — Наверное, открыл шампанское.
Келли отвела взгляд.
И этого хватило.
Потому что да.
Нельсон действительно никогда не воспринимал Ламина всерьёз.
Считал его "мальчиком".
Шумным,
слишком эмоциональным,
слишком простым для неё.
И сейчас, наверное, впервые за долгое время был доволен.
От этой мысли Маргарите стало почти физически плохо.
Потому что дед радовался тому, от чего она медленно ломалась изнутри.
Келли осторожно сказала:
— Он просто думает, что тебе нужен другой человек.
Маргарита тихо рассмеялась.
Нервно.
Почти болезненно.
— А мне никакой не нужен.
Тишина.
— Я вообще больше не понимаю, кто мне нужен.
Келли смотрела на неё очень внимательно.
И вдруг впервые за много лет увидела не взрослую Маргариту Пике.
Не успешную женщину.
Не человека, который всегда держит всё под контролем.
А свою девочку.
Ту самую маленькую Марги, которая когда-то слишком рано научилась не плакать.
— Я не знаю, как любить нормально, — прошептала Маргарита вдруг.
И вот тогда всё наконец прорвалось.
Слёзы.
Дрожащий голос.
Все слова, которые она держала внутри месяцами.
— Я всё время боялась стать как ты.
Келли замерла.
Маргарита плакала уже почти задыхаясь.
— Боялась раствориться в мужчине. Боялась однажды проснуться и понять, что кроме семьи у меня ничего нет. Боялась, что любовь опять станет клеткой...
Голос сорвался.
— А в итоге я просто сделала человеку больно, потому что он любил меня сильнее, чем я умела выдерживать.
Келли смотрела на дочь, а потом тихо сказала:
— Ты знаешь, что самое страшное?
Маргарита подняла заплаканные глаза.
— Ты всё детство думала, что я несчастна.
Тишина.
— А я любила твоего отца так сильно, что согласилась бы прожить всё это заново.
Маргарита замерла.
Потому что никогда.
Никогда не смотрела на это так.
Келли подошла ближе.
Очень осторожно.
— Любовь не разрушила меня, Марги. Меня разрушило то, что я перестала любить и себя тоже.
Слёзы снова покатились по лицу Маргариты.
А Келли вдруг очень аккуратно убрала волосы с её лица —
как в детстве.
— И знаешь, что я вижу сейчас? Девочку, которая так боялась потерять себя в любви, что в итоге потеряла и любовь, и себя одновременно.
Маргарита закрыла лицо руками.
Потому что это была правда.
— Я так устала... — прошептала она сквозь слёзы. — Боже, мам, я так устала быть сильной всё время...
Келли молча обняла её.
Впервые по-настоящему.
И именно от этого Маргарита разрыдалась ещё сильнее.
С надрывом.
С дрожащими плечами.
Так, как не плакала, наверное, с детства.
За окном тихо шумел парижский дождь.
А внутри квартиры две женщины впервые за всю жизнь действительно слышали друг друга.
— А если я уже всё сломала? — прошептала Маргарита.
Келли долго смотрела на дочь.
Очень долго.
А потом тихо сказала:
— Тогда тебе придётся научиться жить дальше.
Даже с этой болью.
Маргарита закрыла глаза.
Потому что именно это пугало больше всего.
Жизнь без Ламина.
И именно в этот момент она вдруг почувствовала резкую волну тошноты.
Маргарита резко отстранилась.
— Подожди...
Келли нахмурилась.
— Что такое?
Маргарита прикрыла рот рукой и быстро встала.
Слишком быстро.
Перед глазами потемнело.
Келли сразу поднялась следом:
— Марги?
Но та уже почти выбежала в ванную.
Дверь захлопнулась.
Тишина.
А потом —
тихий звук рвоты.
Келли замерла посреди кухни.
Сначала просто нахмурилась.
А потом её лицо медленно изменилось.
— Маргарита... — очень тихо позвала она.