Глава 7. Коробка
Коробка пришла в среду.
Обычная коричневая коробка с барселонским адресом отправителя. Без имени — просто адрес. Маргарита смотрела на неё несколько секунд, стоя в дверях с кофе в руке.
Написала ему:
«Ты прислал мне посылку?»
«Открой сначала.»
«Ламин.»
«Открой.»
Она поставила кофе. Взяла коробку. Села на диван.
Внутри — конверт сверху. Она отложила его. Стала доставать фотографии.
Первая — она стоит спиной к камере, смотрит на Атлантику в Эссуэйре. Волосы треплет ветер. Она этого не знала — что он снимал. Думала, что он ушёл вперёд и ждёт на углу.
Вторая — базар в Марракеше. Она смеётся, запрокинув голову, над чем-то, что сказал продавец. Вообще не смотрит в камеру.
Третья — риад. Она сидит во внутреннем дворике с апельсиновыми деревьями. Читает что-то в телефоне. Свет падает сбоку — тот особый марокканский свет, который она сама фотографировала несколько раз.
Четвёртая — возле какой-то мечети в медине. Она стоит и смотрит вверх — на минарет, на небо, на что-то, что остановило её посреди узкой улицы.
И последняя.
Париж. Она идёт по улице — не к Эйфелевой башне, просто мимо неё, она на фоне. На ней то пальто, которое она носит осенью. Значит, это было ещё в октябре — они тогда впервые увиделись после набережной.
Он фотографировал её с октября.
Она не знала.
Маргарита взяла конверт. Открыла.
Записка была написана от руки — по-испански, с несколькими зачёркнутыми словами, как пишут, когда долго думают над каждой фразой. Внизу — перевод на английский, аккуратнее, явно переписанный.
«Я знаю, что сейчас не могу быть рядом. Но хочу, чтобы ты увидела себя такой, какой вижу тебя я.
Ты постоянно фотографируешь всё прекрасное вокруг. Людей, города, закаты. Но, кажется, ни разу не замечала, какой прекрасной всё это время была ты сама.
Ламин.»
Маргарита сидела на диване.
Держала записку.
Смотрела в потолок.
Фотографии были разложены рядом — пять снимков, где она просто была она.
Она никогда не видела себя такой.
Телефон завибрировал.
«Ты открыла?»
Маргарита смотрела на экран. Потом на фотографии. Потом снова на экран.
Написала:
«Ты тайно фотографировал меня с октября.»
«Технически — с Марракеша.»
«Ламин.»
«М?»
«Это нечестно.»
«Почему?»
«Потому что теперь я сижу как идиотка и улыбаюсь в потолок.»
Три секунды.
«Именно этого я и хотел.»
Маргарита закрыла глаза. Открыла.
Написала:
«Мы обсудим это. Я обещаю.»
Долгая пауза. Потом:
«Я ждал этого.»
«Не говори, что знал.»
«Не скажу.»
«Ламин.»
«М?»
«Ты знал.»
«Может быть.»
Она засмеялась — одна, в пустой квартире, с фотографиями, разложенными на диване.
И подумала, что Алекса была права.
Иногда надо просто прыгнуть.
Он прилетел в Париж через две недели. По делам — встреча с каким-то брендом, рекламный контракт. Написал заранее:
«Буду в Париже в четверг. Вечером свободен.»
«Хорошо.»
«Это всё?»
«Что ещё?»
«Что-нибудь кроме "хорошо".»
«Хорошо, Ламин.»
Голосовое — он смеётся.
Она улыбнулась.
В четверг вечером он стоял у её подъезда. Только куртка и телефон в руке. Смотрел на неё, когда она вышла.
Маргарита смотрела на него.
Несколько месяцев переписок, звонков, Марракеша, Эссуэйры, коробки с фотографиями. И вот он — живой, на её улице, в парижский февраль.
— Hola, — сказал он.
— Hola.
Они стояли секунду.
Потом она шагнула вперёд и обняла его.
Уткнулась лицом в его куртку и почувствовала, как он обнимает её в ответ — сразу, крепко, без паузы.
— Ты пахнешь перелётом, — сказала она в его куртку.
— Романтично.
— Очень.
Он засмеялся.
Она не отпустила.
Они поднялись к ней.
Маргарита сварила чай — потому что нужно было что-то делать руками. Он сидел на кухонном диване и смотрел на неё. Она чувствовала это даже спиной.
— Перестань смотреть.
— Я просто сижу.
— Ты смотришь.
— Это разные вещи.
Она поставила кружки на стол. Села напротив.
Они смотрели друг на друга.
Тот пьяный звонок висел между ними — оба знали об этом. Она не вспоминала, он не упоминал. Но это было там, в воздухе, как что-то сказанное, которое уже нельзя забрать обратно.
Потом он встал.
Подошёл.
Она смотрела на него снизу вверх — из-за кружки с чаем, совершенно глупо — и не успела ничего сказать.
Он наклонился и поцеловал её.
Осторожно. Очень осторожно — как будто спрашивал разрешения уже после того, как сделал.
Приглушённый свет кухни. За окном в темноте мерцала Эйфелева башня.
Она не отстранилась.
Потом он отошёл на шаг. Смотрел на неё.
Она смотрела на него.
— Ну вот, — сказал он тихо по-испански.
И улыбнулся — той улыбкой, которую она теперь знала как самую настоящую его.
Как же, чёрт побери, классно, — думал он.
Маргарита взяла кружку обратно.
— Чай остыл, — сказала она.
— Знаю, — ответил он и сел рядом.
Это было точкой невозврата.
Сезон Формулы-1 начался — Бахрейн, Саудовская Аравия, Австралия.
Тайные свидания выглядели примерно одинаково. Она прилетала в Барселону — капюшон, маленький отель в Грасии, он встречал на машине. Они ходили по его районам. Рынок в Борн. Маленький бар, где его знали и не беспокоили.
Он прилетал в Париж — её кофейня на углу, её маршруты, её Париж, который она показывала ему по кусочку каждый раз.
Однажды они застряли в пробке — сорок минут, Барселона, он опаздывал на тренировку — и она сфотографировала его злого и невыспавшегося прямо в машине.
— Удали, — сказал он.
— Нет.
— Марги.
— Это лучшее фото, которое у меня есть.
— Я выгляжу ужасно.
— Ты выглядишь самым красивым мужчиной в мире.
Он посмотрел на неё.
— Оставь, — сказал после паузы.
Она оставила.
Он фотографировал её постоянно.
Она за книгой. Свет из окна. Она смотрит в меню в кафе. Она спит в машине после долгого перелёта — рот чуть приоткрыт, волосы на лице.
— Ламин, это удали немедленно.
— Нет.
— Я сплю с открытым ртом.
— Ты выглядишь мирно.
— Я выгляжу ужасно.
— Это только моё, — сказал он. — Никто не увидит.
Маргарита смотрела на него.
— Ты хранишь всё это в телефоне?
— Да.
— Зачем?
— Потому что ты никогда не разрешишь выложить. — Пауза. — Значит, это только моё.
Она не нашла, что ответить.
Взяла книгу обратно.
Он снял ещё один кадр.
Маргарита его стеснялась.
Не его самого — публичности вокруг него.
В ресторане она садилась спиной к залу. Он замечал — пересаживался так, чтобы она была в тени. Никогда ничего не говорил.
На улице держалась чуть в стороне. Он подходил ближе — не демонстративно, просто ближе.
Однажды в Барселоне их всё-таки сняли.
Размытая вечерняя фотография возле какого-то ресторана. Ламина узнали сразу. Её — нет.
Только силуэт в капюшоне рядом и его ладонь у неё на спине.
Он тогда очень спокойно закрыл ей лицо, когда заметил камеры.
Слишком спокойно для человека, который делает это впервые.
Twitter жил этим три дня.
«Новая девушка?»
«Это та журналистка?»
«Нет, это точно не она.»
«Он бы не встречался с такой взрослой.»
Маргарита читала это в аэропорту Дохи между рейсами и чувствовала, как внутри становится неприятно холодно.
Ламин тогда написал только одно:
«Не читай комментарии.»
Она ответила:
«Слишком поздно.»
Через минуту пришло:
«Ты всё ещё хочешь прилететь ко мне завтра?»
Она смотрела на экран.
Потом написала:
«Да.»
Он умилялся её осторожности — она видела это по тому, как он смотрел, когда думал, что она не замечает. Немного снисходительно, немного нежно.
— Прекрати умиляться, — сказала она однажды.
— Не могу.
— Почему?
— Потому что ты стесняешься меня и это очень трогательно.
— Я стесняюсь не тебя. Я стесняюсь всего, что вокруг тебя.
— Это то же самое.
— Это совсем не то же самое.
— Марги.
— Что?
— Ты уже держишься за мою руку на улице. — Он посмотрел вниз. Она тоже. Она действительно держала его за мизинец. — Три месяца назад ты бы отошла на три шага.
Маргарита убрала руку.
Он засмеялся.
Она тоже.
Эти отношения были одновременно самыми сложными логистически и самыми лёгкими внутри из всего, что у неё было.
Сложными — потому что двадцать четыре Гран-при, календарь Ла Лиги и два человека, которые буквально живут в самолётах.
Лёгкими — потому что, когда они наконец оказывались в одном месте, всё остальное будто переставало существовать.
Счастье любит тишину.
Она в это верила.
Финал Лиги чемпионов подкрался незаметно.
Барселона в финале — это было известно уже несколько недель.
Перед выходом на поле он написал ей:
«Не сбеги.»
Она смотрела на сообщение секунд десять.
«Поздно.»
Он поставил сердечко.
И почему-то именно в этот момент она поняла, что нервничает не только она.
Финал был в Мюнхене.
Маргарита прилетела накануне.
Ламин заставил её жить у него.
— Как девушка самого дорогого футболиста мира будет жить где попало? — сказал он.
Они сняли апартаменты недалеко от центра.
Утром она лежала в кровати и смотрела в потолок. Думала о том, что сегодня её увидят рядом с ним.
Ламин подошёл, быстро поцеловал её в щёку и начал искать ключи.
— Я на тренировку! Заберёшь меня потом?
— Конечно. Позвонишь?
— Ты очень задумчивая. — Он посмотрел на неё внимательнее. — Вечером займёмся твоим настроем.
Сказал это и выбежал из квартиры.
Маргарита продолжала смотреть в потолок.
Думала о Пенелопе, которая ничего не знает. О Лили. О Келли. О семье. О том, что мама увидит это в Instagram.
Это бездна!
Это катастрофа!
Это всё одновременно.
Написала Пи просто так, без повода:
«Привет. Как ты?»
Пи ответила голосовым на две минуты — про школу, про Лили, про то, что Макс наконец разрешил завести хомяка.
Маргарита слушала и улыбалась в потолок мюнхенских апартаментов.
Хомяк.
Пи всё-таки добилась своего.
«Люблю тебя, Пи.»
«Люблю тебя, Мими. Ты в порядке?»
«Да. Расскажу потом.»
«Интригуешь.»
Маргарита закрыла телефон.
Завтра расскажет.
Шейла оказалась именно такой, как Маргарита её представляла. И совсем не такой одновременно.
Маленькая, спокойная, очень обаятельная. Она обняла Маргариту сразу.
— Наконец-то, — сказала по-испански.
— Он много рассказывал? — спросила Маргарита.
— Слишком много хорошего. — Шейла улыбнулась. — Я уже начала переживать, что ты ненастоящая.
Маргарита засмеялась — от неожиданности и неловкости.
Кейн стоял рядом и изучал её с серьёзностью эксперта.
— Ты та, которая работает с гонками?
— Да.
— Круто. — Пауза. — Но футбол лучше.
— Кейн, — сказала Шейла.
— Это факт, мам.
Барселона выиграла 2:1.
Ламин забил второй гол на семьдесят восьмой минуте.
Решающий.
Маргарита сидела на трибуне, и когда мяч вошёл в ворота, она вскочила вместе со всеми — просто само вышло.
Рядом Шейла обнимала Кейна, который орал по-испански так громко, будто мог перекричать весь стадион.
Маргарита смотрела на поле.
Ламин бежал — с той скоростью, которую она сотню раз видела по телевизору, но вживую это выглядело совершенно иначе.
Этот матч она запомнит навсегда.
Тут она окончательно поседела.
Рядом Кейн вдруг схватил её за руку — обеими руками, крепко, потому что прыгал и ему нужно было за что-то держаться.
Она придержала его, чтобы не упал.
Он посмотрел на неё снизу вверх:
— ОН ЗАБИЛ!
— Вижу! — крикнула она в ответ.
И засмеялась — громко, прямо в этот безумный стадионный шум.
Подумала мимолётно: Лили держит за руку точно так же.
Маргарита стояла с Шейлой чуть в стороне — там, где семьи, где всё ещё шумно, но камер немного меньше.
Кейн устал прыгать и теперь сидел у неё на руках — сам залез, просто потому что устал, а она была рядом и казалась надёжной.
Шейла посмотрела на них.
Ничего не сказала.
Только улыбнулась тем особым образом, которым улыбаются мамы, когда видят что-то важное.
Маргарита держала Кейна и смотрела, как команда получает медали. Как Гави орёт что-то прямо в лицо Левандовскому.
Как Эрик Гарсия целует медаль три раза подряд. Как Араухо поднимает кубок над головой и стадион взрывается.
Тут она заметила отца Ламина — Мунира — чуть поодаль, рядом с бабушкой Фатимой и кузенами. Их взгляды встретились. Маргарита кивнула. Он кивнул в ответ.
Потом они начали пробираться к ней.
Рукопожатия. Короткие знакомства.
«Я Маргарита.»
«Мы знаем.»
Неловко. Очень неловко. В такой день, в таком шуме, с Кейном на руках.
Но она справилась.
А потом появился он.
Ламин.
Ещё в форме, мокрый после матча, с медалью на шее.
Нашёл их взглядом сразу — будто заранее знал, где именно они стоят.
Кейн увидел первым.
— ЛАМИН!
Вырвался из её рук — она едва успела поставить его на землю — и бросился к брату.
Ламин подхватил его, поднял, закружил так, что Кейн завизжал от восторга.
— Ты забил! Я видел! Я кричал!
— Я слышал тебя, — смеялся Ламин. — Весь Мюнхен слышал.
— Правда?
— Правда.
Кейн был абсолютно счастлив.
Ламин поставил его на землю и посмотрел на Маргариту.
Вокруг — камеры, люди, конфетти, вспышки.
Всё то, чего она боялась.
Он раскрыл руки.
И она шагнула вперёд.
Позже она будет думать, что именно в этот момент всё и началось по-настоящему. Потому что всю жизнь Маргарита делала шаг назад, когда становилось страшно.
А тут впервые шагнула вперёд.
Он обнял её крепко, и медаль упёрлась ей куда-то в плечо.
Она уткнулась лицом в мокрую форму, пахнущую потом, победой и почему-то всё ещё его парфюмом.
— Ты здесь, — сказал он тихо.
— Здесь.
— Видела гол?
— Видела.
— И?
— Неплохо для студента из Барселоны по имени Райан.
Он засмеялся ей в волосы.
Потом чуть отстранился.
Снял медаль с себя.
Надел на неё.
— Как истинный мужчина твоей жизни, — сказал негромко, с улыбкой. — Всё отдаю тебе.
Маргарита смотрела на него.
— Ламин...
— М?
— Это твоя медаль.
— Сейчас твоя.
Она опустила взгляд на медаль.
— Ламин! Нам нужно фото с кубком! — заорал Кейн, дёргая его за рукав.
— Одну секунду.
— ЭТО УЖЕ ПЯТЬ СЕКУНД!
Маргарита засмеялась первой.
— Иди.
— Ты не уйдёшь?
— Никуда не денусь.
— Обещаешь?
— Иди, Ламин.
Она не ушла.
Стояла рядом с Шейлой и смотрела. Кейн тащил Ламина за руку к кубку. Команда танцевала, кричала, фотографировалась.
Потом подошёл Гави — вместе с Анной, оба ещё на адреналине.
Увидел Маргариту.
Остановился.
Посмотрел на неё. Потом на Ламина. Потом снова на неё.
— Espera... — сказал медленно. — Это ты?
— Вероятно, — ответила Маргарита.
— Он вообще ничего не говорил.
— Знаю.
— Совсем ничего.
— Знаю.
Анна потянула его за руку.
— Пабло, не грузи человека.
— Я не гружу. Я в шоке.
Маргарита улыбнулась.
Ламин в этот момент уже фотографировался с кубком и Кейном.
Поднял взгляд.
Нашёл её глазами через весь этот хаос.
Улыбнулся.
Она подняла руку.
Он кивнул.
И снова вернулся к ней через несколько минут — будто его всё равно тянуло обратно.
Маргарита пыталась быть незаметной. Стояла ближе к Шейле. Смотрела в телефон. Меньше говорила. Но Ламин почти не отходил от неё.
Возвращался. Что-то шептал на ухо. Смеялся. Снова убегал к команде. И снова возвращался.
Он либо не понимает, что я пытаюсь быть незаметной, — думала она.
Либо понимает и специально делает наоборот.
Скорее всего — второе.
Вечером они лежали в отеле.
Праздновать по-настоящему решили завтра — с командой и семьями. Сегодня сил не осталось вообще ни на что.
Маргарита лежала и смотрела в потолок.
Телефон не замолкал.
Ламин выложил пост.
Команда с кубком. Раздевалка. Гави орёт. Кейн с медалью, которая ему велика. Шейла. Он и Кейн.
И последнее фото.
Они вдвоём держат кубок.
Она смотрит на кубок. Он — на неё.
«Visça Barca!!!!»
— Ты выложил, — сказала она.
— Да.
— Без предупреждения.
— Ты была рядом.
Маргарита смотрела на фотографию.
На то, как он смотрит на неё, пока она смотрит на кубок.
Открыла свой Instagram.
Подумала секунду.
Выложила серию фотографий — Мюнхен вечером, стадион снаружи, Кейн с флагом, конфетти на трибунах.
И последнее фото — они с Ламином и кубком.
Подпись:
«Good visit.»
Два слова.
Комментарии полетели сразу.
Тысячи.
Потом десятки тысяч.
«Это она???»
«Марги и Ламин??»
«ОНИ ВМЕСТЕ?!»
Алекса:
«Интернет горит.»
Лаура:
«Наконец.»
Пенелопа прислала голосовое на три минуты.
Первые две — просто крик.
Потом:
«МИМИ Я ВСЁ ПОНЯЛА ТЫ МНЕ ВСЁ РАССКАЖЕШЬ ПРЯМО СЕЙЧАС.»
Маргарита убрала телефон под подушку. Думала о том, что это увидит Келли. Что это увидит вся семья. Что это увидит отец.
— Ты в порядке? — тихо спросил Ламин рядом.
— Немного страшно.
— Знаю.
— Мама увидит это в Instagram.
— Какая?
— Обе, — сказала Маргарита. — Твоя уже знает. Моя — нет.
Ламин молчал секунду.
— Хочешь позвонить папе прямо сейчас?
— Нет.
— Почему?
— Потому что сейчас почти полночь и я морально не готова.
— Хорошо. Завтра.
— Завтра, — согласилась она.
Он обнял её чуть крепче.
— Марги.
— М?
— Спасибо, что была там.
Она смотрела в потолок.
— Спасибо, что позвал.
Пауза.
— Спи. Завтра всё будет ещё громче.
— Это вообще не успокаивает.
— Знаю. Но зато честно.
Маргарита улыбнулась.
Закрыла глаза.
Думала о том, что завтра начнутся статьи, звонки и мнения людей, которые вообще не имеют к ним никакого отношения.
И о том, что Кейн держал её за руку обеими руками. Что Шейла улыбнулась тем самым материнским взглядом. Что Ламин надел на неё свою медаль. Что он раскрыл руки — и она шагнула вперёд.
И что ей впервые было всё равно на камеры.
Это что-то значило.