Глава 4. Декабрь
Огни на улицах, запах глинтвейна из киосков, небо, которое темнело уже в четыре.
Маргарита любила декабрь.
Последний Гран-при сезона был в Абу-Даби — она вернулась оттуда пару дней назад с материалом, который нужно было разобрать, с текстом, который нужно было сдать, и с тем особым ощущением конца сезона, когда всё наконец можно выдохнуть.
Выдохнула. Разобрала. Сдала.
И осталась с тишиной, которая после четырёх месяцев между городами ощущалась почти неловко. Наконец-то два месяца отдыха. Можно никуда не летать и просто побыть дома.
Они всё ещё переписывались.
После Барселоны что-то изменилось. Переписка стала чуть длиннее. Паузы между сообщениями — чуть короче. Он по-прежнему не давил. Она по-прежнему не обещала ничего.
Но иногда — поздно вечером, когда работа закончена, она лежала в кровати и ловила себя на том, что первой открывает переписку.
Никогда первой не писала.
Открывала. Читала последнее сообщение. Закрывала.
Он как-то написал в одиннадцать вечера:
— Ты ещё не спишь?
— Работаю.
— Что делаешь?
— Редактирую фото с Абу-Даби. Финал сезона.
— Покажи что-нибудь.
— Ламин.
— Просто одно.
Маргарита смотрела на экран. Потом открыла папку с фотографиями. Нашла один снимок — механик Mercedes сидит прямо на асфальте в боксах, голова опущена, шлем рядом. Конец гонки. Усталость.
Отправила.
Три минуты тишины.
Потом:
— Ты всегда снимаешь людей так, будто знаешь про них что-то важное.
Маргарита перечитала сообщение дважды.
Написала:
— Как прошла тренировка?
— Тяжело. Тренер сегодня был как не в себе.
— Что случилось?
— Как-то устал.
— У нас это называется долгий перелёт через три часовых пояса.
— Это хуже?
— Примерно одинаково.
Она почти улыбнулась.
В середине декабря он написал:
— Я буду в Париже на следующей неделе.
Маргарита читала это сообщение, стоя у окна с кофе.
— По делам?
Пауза.
— Да.
Она знала, что это неправда. Или не вся правда.
У него действительно были какие-то съёмки для Adidas — после травмы связки в матче с Сельтой ему дали несколько свободных дней. Но Маргарита понимала: в Париж он летит не из-за рекламы.
— Когда?
— Среда–четверг.
— Хорошо.
— Можем встретиться?
— Можем.
Он прилетел в среду.
Написал в десять утра:
— Я в Париже.
Встретились в час — она выбрала любимую кофейню недалеко от своего района, ту, где её знали, но не беспокоили. Небольшое место, деревянные столики, запах кофе и её любимые круассаны с маслом.
— Bonjour, — сказал он по-французски. Старательно.
Маргарита посмотрела на него.
— Bonjour, Ламин.
— Это всё, что я знаю по-французски.
— Достаточно для начала.
Они сели. Заказали кофе.
Он смотрел на улицу — на декабрьский Париж.
— Красивый город, — сказал Ламин.
— Ты был здесь раньше?
— Несколько раз. По работе.
— И?
— По работе не видишь города. Видишь отель, стадион, отель.
Маргарита кивнула. Она знала это чувство.
— Сегодня у тебя нет стадиона, — сказала она.
— Нет.
— Тогда покажу тебе город.
Они ходили несколько часов.
Она водила его теми маршрутами, которые знала сама — не открыточный Париж. Рынок на рю де Бюси, где она покупала цветы по субботам. Маленький сквер в пятом округе, куда почти не заходят туристы. Книжный на рю де л'Одеон, где хозяин знал её по имени и всегда откладывал что-то, что ей могло понравиться.
Ламин шёл рядом и смотрел — внимательно. Иногда спрашивал. Иногда просто молчал.
— Как это называется? — он показал на что-то на витрине.
— Madeleine. Это печенье.
— Madeleine, — повторил он. — Красивое слово.
— В честь него написан роман.
— Какой?
— Марсель Пруст. «В поисках утраченного времени». Там герой съедает madeleine и вспоминает всё детство.
Ламин посмотрел на витрину.
— Одно печенье — и целый роман?
— Семь томов.
— Французы, — сказал он с уважением.
Маргарита засмеялась.
— Пойдём дальше.
Вечером они ели в небольшом бистро — её месте, где готовили просто и хорошо.
За ужином он рассказывал про Барселону зимой. Про то, как команда готовится ко второй половине сезона. Про молодых игроков в академии, которым он иногда помогает.
— Тебе нравится это? — спросила она. — Помогать молодым?
— Да. — Он подумал секунду. — Когда я начинал, рядом были люди, которые верили. Это много значит. Хочу, чтобы у них тоже было.
Маргарита смотрела на него.
— Твоя мама всегда приходит на матчи? — спросила она.
— Всегда. — Улыбка. — Она никогда не пропускает.
— Это хорошо.
— Да. — Пауза. — У тебя папа тоже?
— Папа — старается всегда. — Маргарита держала бокал в руках. — Мама... сложнее. Но мы пересекаемся на Гран-При.
— Ты рада, когда она приходит?
Она думала.
— Да, — сказала наконец. — Это странно, но да.
Он кивнул.
Это она тоже заметила — что он умел кивнуть и не давить дальше. Это было редкостью.
После ужина они пошли пешком.
Декабрьский Париж вечером — огни на деревьях, запах жжёных каштанов с угловых киосков, люди, которые куда-то торопятся или, наоборот, никуда не торопятся.
Они шли в сторону главной звезды города — Эйфелевой башни.
Именно в Париже они впервые начали говорить друг с другом по-настоящему лично. Больше подробностей. Больше прошлого. Меньше осторожности.
На фоне Эйфелевой башни появилась их первая общая фотография.
Маргарита попросила прохожего сфотографировать их.
Объятия? Нет.
Поцелуй? Упаси боже. Маргарите такое даже в голову не приходило.
Они просто встали рядом на фоне башни и одновременно показали руками «304».
Жест, который Ламин показывал после голов — в честь своего района Рокафонда в Матаро. Последние цифры почтового индекса.
Фотография получилась смешной и очень живой.
На память.
Потом они пошли к Сене.
У одного из мостов Ламин остановился.
Смотрел на воду.
— Красиво, — сказал он тихо. По-испански.
— C'est Paris, — ответила она по-французски.
Он посмотрел на неё.
— Что это значит?
— Это Париж.
Он улыбнулся.
Они стояли у перил моста и смотрели на воду.
Маргарита думала о том, что это именно то, чего она не хотела — стоять вот так, рядом, в декабрьском Париже, и чувствовать, что ей хорошо.
Потому что хорошо — это начало.
А начала всегда заканчиваются.
Она сделала шаг в сторону.
— Мне завтра рано вставать, — сказала она.
— Хорошо.
Они дошли до его отеля. Остановились у входа.
— Спасибо за Париж, — сказал он.
— Ты же сказал, что был здесь несколько раз.
— Был.
Маргарита смотрела на него секунду.
— Ламин.
— М?
— Я показала тебе город. Это не значит что-то.
— Я знаю.
— Просто чтобы ты понимал.
— Понимаю. — Пауза. — Маргарита.
— Что?
— Я рад, что приехал.
Она ничего не сказала.
Развернулась и пошла в сторону дома, пряча дурацкую улыбку.
Телефон завибрировал.
— Спокойной ночи.
Она смотрела на сообщение долго.
Написала:
— Спокойной ночи.
Положила телефон.
Смотрела в потолок.
Думала о том, что сделала шаг в сторону у моста — намеренно, сознательно.
И о том, что он это заметил.
И не сказал ничего.
И о том, что это — снова — было страшнее всего.
На следующий день он написал в полдень.
— Улетаю в три.
— Хорошего полёта.
— Маргарита.
— М?
— Можно один вопрос?
— Да.
Долгая пауза. Дольше обычного.
— Ты боишься?
Маргарита смотрела на этот вопрос.
Три слова.
Она знала, что он имеет в виду. Он не спрашивал — чего именно.
Написала честно:
— Да.
— Чего?
Она думала.
— Что всё начнётся. А потом закончится.
Долгое молчание.
Потом:
— А если не закончится?
Маргарита смотрела на эти четыре слова.
Не ответила.
Он написал ещё одно сообщение:
— Не надо отвечать. Просто подумай.
И всё.
Она убрала телефон.
Открыла ноутбук. Попыталась работать.
Закрыла.
Смотрела в окно на декабрьский Париж.