эхо на десятом этаже

Школа для Руслана стала настоящим адом, который Даня, к своему удивлению, не контролировал. Он лишь открыл шлюзы, а хлынувший поток подхватили его же кенты.

Первая перемена. Руслан пробирался к своему шкафчику, как тень вдоль стены. Даня уже шёл с пацанами - Лёхой и Витьком. Увидев Руслана, он громко фыркнул:
в-о, наш философ-затворник вышел в свет! Йоу, Рус, чё по чёрному?
Руслан, не поднимая головы, ускорил шаг.

История с блокнотом. На уроке литературы Руслан достал свою толстую, в чёрной обложке тетрадь. Лёха, сидевший сзади, ловко выдернул её, пока тот отвлёкся.
л-опа, что это у нас тут! - закричал Лёха, листая страницы. - "Мои слёзы - чернила для этой пустоты...". Ого, да тут целая эпопея!
Руслан метнулся за ней,тихо, отчаянно
р-отдай...

Его голос был хриплым шёпотом. Даня, наблюдая с другого конца класса, усмехнулся, но усмешка застряла на лице, когда Лёха, под общий хохот, со свистом порвал несколько страниц и швырнул клочки в воздух. Руслан замер, глядя на летящие обрывки своих мыслей. Его лицо стало абсолютно белым, мертвенно-белым. Он не заплакал. Он просто перестал дышать на секунду, а потом молча начал собирать клочки, его длинные пальцы дрожали. Даня почувствовал, как в животе ёкнуло что-то неприятное и холодное. Он хотел крикнуть "Лёх, ну кончай!", но не смог выдавить ни звука. Просто отвернулся.

После физры Витьк и Лёха заперли Руслана в самом дальном туалете на третьем этаже. Даня случайно проходил мимо и заглянул внутрь. Руслан стоял, прижавшись спиной к кафелю, а Витьк с издевательской ухмылкой ловил его тонкие запястья, чтобы сунуть под струю ледяной, а потом - Даня ахнул про себя - обжигающе горячей воды из крана.
д-он же режется, псина! - мысленно пронеслось у Дани, и он вспомнил бледные, аккуратные шрамы на тех самых запястьях, которые видел, когда Руслан спал, раскинув руки. Но ноги будто приросли к полу. Он видел, как Руслан, обычно такой тихий, забился в молчаливой, животной панике, его большие карие глаза, полные немого ужаса, на секунду встретились с Даниными. Это был взгляд полной потери, взгляд на предателя.

л-чё стоишь, Дань? Присоединяйся! - крикнул Лёха.
д-не, - голос Дани прозвучал хрипло. - Я... наблюдаю. Смешно же.
Он заставил себя хмыкнуть,но звук вышел фальшивым. Он не заступился. Он просто ушёл, оставив за спиной приглушённые звуки борьбы и собственное жгучее чувство стыда.

Кульминацией стала дохлая крыса, которую пацаны подсунули Руслану в рюкзак на перемене. Когда на уроке биологии он, бледный как полотно, полез за учебником и коснулся холодного, жёсткого трупика, раздался не крик, а сдавленный, горловой стон. Он выронил рюкзак, и серая тушка выкатилась на пол под визг одноклассников. Руслан отшатнулся так резко, что опрокинул стул, и в его глазах читался чистый, первобытный ужас. Даня знал про его страх, подловил как-то, когда тот вскрикнул при виде мыши во дворе.
Лёха хохотал,утирая слёзы:
л-ну чё, философ, познакомился с тёмной стороной жизни поближе?
Даня в этот раз даже не смог изобразить смех.Он просто сидел и смотрел, как учительница кричит на всех, а Руслан, весь дрожа, молча собирает вещи и выходит из класса, будто его там никогда и не было. В голове у Дани стояла оглушительная тишина. Он больше не видел в этом "смешного эмо". Он видел загнанного, униженного зверька. И самое мерзкое было то, что он, Даня, был частью этой охоты. Молчаливым, но согласным соучастником. И эта роль начинала душить его изнутри.

Дом после школы в тот день казался Даньке особенно тихим. Не той уютной тишиной, что была раньше, а гулкой, пустой. Мама и Сергей задерживались на работе. Даня скинул кроссовки и пошел к себе, но рука сама потянулась не к своей двери, а к соседней,к бывшей кладовке.

Он толкнул дверь без стука. Руслан сидел на кровати, спиной к двери, сгорбленный, в том же черном худи. Он даже не обернулся. На полу лежали клочки порванного блокнота, аккуратно собранные в кучку.

д-чё, снова в себя не приходишь? - Даня буркнул, стараясь, чтобы голос звучал как обычно, но вышло сдавленно.

Руслан молчал. Его правое запястье, выглядывающее из рукава, было красным, воспаленным от ожога.
Внутри у Дани что-то перевернулось. Злость, досада, стыд - все это смешалось в один тяжелый ком. Он резко развернулся и вышел. Через минуту вернулся, шаркая ногами. В одной руке он сжимал пластиковую аптечку, которую мама всегда держала в ванной, в другой новую, толстую тетрадь в темно-синей обложке, без единой помарки.

д-дуй сюда, - Даня сказал уже не так громко, скорее устало.

Руслан наконец повернул голову. Его глаза из-под челки были огромными, пустыми и мокрыми, но слез не было. Он медленно протянул руку.
Даня сел на корточки рядом с кроватью, открыл аптечку с щелчком. Действовал грубовато, но с какой-то странной сосредоточенностью. Достал хлоргексидин, смочил ватный диск.

д-держись, щипать будет, - предупредил он, не глядя в лицо Руслану, и крепко обхватил его тонкое, холодное запястье. Тот вздрогнул, но не отдернул руку.

Даня обработал красноту, стараясь не давить, потом намазал тонким слоем бепантена. Его собственные пальцы, обычно такие резкие и уверенные, сейчас двигались с неожиданной осторожностью. Он молча наклеил на обработанный участок кусок бактерицидного пластыря - с нейтральным рисунком, просто белый с сеточкой.

д-идиоты конченые, - вдруг тихо, сквозь зубы, выдохнул Даня, больше самому себе. - Горячей водой... это ж совсем...

Он не договорил. Отпустил руку, потянулся к тетради и швырнул ее на кровать рядом с Русланом.

д-на, - сказал он, вставая и отряхивая колени. - Чтобы не ныл, что писать нечего. А эти... - он мотнул головой в сторону клочков на полу, - выбрось к черту. Хлам один.

Он уже поворачивался уходить, но Руслан тихо, так тихо, что Даня едва расслышал, прошептал
р-спасибо.

Даня замер на пороге, спиной к нему. Он почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Ему хотелось обернуться и рявкнуть что-нибудь вроде "Да норм, просто зрелище уже не то, когда с ободранной мордой ходишь", но слова застряли в горле. Вместо этого он просто мотнул головой, будто отгоняя назойливую муху, и вышел, прикрыв за собой дверь, но уже не хлопнув.

Он стоял в коридоре, прислонившись лбом к прохладной стене, и слышал, как из-за двери донесся едва уловимый звук,шелест страниц новой тетради. Он зажмурился. В голове снова всплыло лицо Руслана в туалете - лицо полного, абсолютного предательства. И этот тихий шелест бумаги жёг сейчас сильнее, чем любой насмешливый хохот его кентов.

Следующие дни в школе Данины шутки над Русланом стали другими. Они были как бы по инерции, без прежней злобы, больше для проформы, чтобы не вызвать подозрений у Лёхи и Витька.

Например, в столовой. Руслан, как всегда, брал чай и пряник, уединяясь в углу. Даня, проходя мимо с подносом, нагруженным котлетой с макаронами, бросал через плечо:
д-чё, Рус, опять на хлебе и воде? Худеешь для нового альбома грустных песен? Брось, на, котлету возьми, а то сдуется тебя ветром.
И он действительно,не глядя, швырял в сторону Руслана аккуратно завернутую в салфетку вторую котлету, которую всегда брал про запас. Бросал грубо, но точно. Руслан сначала вздрагивал, потом медленно тянулся, и в его больших глазах мелькало непонимание.

А потом случилась история с краской. Кто-то из «старших» пацанов, мимоходом, вылил за пазуху Руслану полбутылки разведённой зелёнки для стенда плакатов. Он стоял в раздевалке, весь перемазанный ядовито-зелёными разводами, жалкий и уничтоженный. Даня, увидев это, почувствовал, как в висках застучало. Лёха и Витьк ржали, как ненормальные.

л-ну наконец-то заиграл яркими красками, бледный мотылёк! - орал Лёха.
Даня прошёл мимо,не смеясь. Он лишь бросил, глядя куда-то в сторону
д-иди отмойся, воняешь химией, как покойник.
Но вечером дома,когда Руслан молча пытался отстирать свой чёрный худи в раковине, Даня, кряхтя, вытащил из своего шкафа и швырнул ему на кровать старую, но чистую толстовку тёмно-серого цвета.
д-на, носи. А то в своём теперь ходить, только ворон пугать.

На физре пока он занимался, кто-то из друзей Дани порвал его тонкую чёрную кофту, висевшую на турнике. Не просто порвал - разрезал по швам. Руслан, вернувшись, просто взял в руки безнадёжные лоскуты ткани и замолчал. Замолчал так, будто и голоса внутри него не осталось.

Даня увидел это. Увидел, как Руслан, стоит в углу спортзала, сжимая в руках клочья своей последней, кажется, защиты. И что-то в Дане ёкнуло, резко и болезненно. Без лишних слов, на глазах у всех, он скинул с себя свою красную, почти новую адидас - свою любимую, свою броню - и, свернув её в неаккуратный комок, сунул Руслану в руки.
д-на, надень. А то соплишь тут как маленький.
Сам остался в одной белой,уже не первой свежести, футболке. Наступила пауза. Лёха аж подбородок опустил.

л-дань, ты чего это? - засмеялся он неуверенно. - Альтруистом стал?
д-да заколебал уже! - рявкнул Даня, и в его голосе прозвучала такая неподдельная злость, что Лёха отступил на шаг.

д-надоел этот его вид, как мокрый цыплёнок! Пусть хоть в нормальном виде ходит!
И он развернулся и ушёл,оставив за спиной гулкое недоумение. Руслан же стоял, прижимая к груди тёплую, пахнущую свежестью и чужим, но безопасным запахом ветровку. Он был на пару размеров велика, но это было неважно.

Вечером того же дня Даня, оставшись один дома, не выдержал. Тихонько, будто вор, зашёл в комнату Руслана. Новая синяя тетрадь лежала на столе. Данины пальцы сами потянулись к ней.
д-один раз, - оправдывался он сам себе. - Один разок гляну, что он там такого пишет...

Он сел на кровать и открыл тетрадь. Там были строчки, написанные аккуратным, с наклоном, почерком, странные рисунки пером: голые деревья, летучие мыши, одинокие фигуры на крышах. И вдруг, листая, Даня замер.
На целой странице был рисунок. Не мрачный пейзаж, а... он сам. Узнаваемый, несмотря на стилизацию. Яркие, торчащие в разные стороны рыжие волосы, яркие голубые глаза, россыпь веснушек на носу. Он был изображён не карикатурно, а... с какой-то странной, почти нежной внимательностью. И рядом, на соседней странице, строчки:

"Рыжий демон в красной кожe.
Смех его - граната в тишине.
Он несёт не спички и огонь,
А странный хлеб, и соль на рану.
Его слова - как плевки смолы,
Но пальцы на бинтах теплее всех стихов.
Я ненавижу этот дом,
Но стал ждать звука его шагов..."

Даня выдохнул, будто его ударили под дых. Воздух перестал поступать в лёгкие. Он сидел, уставившись в строки, и чувствовал, как что-то огромное и незнакомое, тёплое и колючее одновременно, сжимает его грудную клетку изнутри. Это было не просто стихотворение. Это был слепок его самого - такого, каким его, оказывается, кто-то видел. Не гопником, не задирой, а... «странным хлебом».И эти слова жгли сильнее любой насмешки, любого унижения, которое он когда-либо причинял.

Он аккуратно, с невероятной для себя осторожностью, закрыл тетрадь и положил её точно на то же место. Встал и вышел из комнаты, прикрыв дверь так тихо, как только мог. Всё внутри него перевернулось. Теперь он смотрел на запертую дверь не как на границу с вражеской территорией, а как на... щит. За которым скрывался хрупкий, чужой, но вдруг ставший невероятно важным мир. И он, Даня, рыжий демон в красном, стал его невольным, сбившимся с пути, стражем.
______
1766.